В жанре одомашнивания

Сам будучи едва ли не абсолютным воплощением истинного гностического философа, Владимир Соловьев, как и многие другие до и после него, был склонен отождествлять оба определения - "гнозис" и "гностицизм". "Гностицизм (гностика, гнозис, или гносис), - писал он, - так называется совокупность религиозно-философских (теософских) систем, которые появились в течение двух первых веков нашей эры и в которых основные факты и учение христианства, оторванные от их исторической почвы, разработаны в смысле языческой (как восточной, так и эллинской) мудрости". Однако в современном пространстве культуры, в том числе и политической, эти явления различимы. Настоящая статья как раз представляет собой опыт подобной различительной терминологической реформы.

"От чувств-с..."

Гнозис - это определенный тип умонастроения и философствования на основе религиозно-мифологического мышления. Вероятно, можно рассматривать такое психомыслительное явление как необходимое дополнение к научному и религиозному постижению действительности. Теоретическим выражением сакрального гнозиса является свободная в своем осмыслении природной и духовной реальности философия, которая опирается на эмпирический и мистический опыт, рациональную мысль и религиозное откровение. Последнее не принимается буквально на веру, но осмысливается через эзотерическую символогию и герменевтическую традицию философского понимания религиозного текста.

Между теологическим догматизмом и философским гнозисом существует мировоззренческая граница, хотя актуальнее было бы установить границу между христианским и околохристианским гнозисом. Ортодоксальный теологический путь основан на догматах и культе, для следования которым необходимы несокрушимая вера, смирение перед Богом и Церковью, отсутствие всяких душевных сомнений и самодеятельного поиска истины. Путь гнозиса требует личных духовных усилий по осмыслению мистического опыта и догматов. Истина здесь не рассматривается как готовый продукт веры - истину нужно искать и обретать. Впрочем, в историческом гнозисе есть и свои догмы. Создание видимого мира было перепоручено Богом демиургу, ошибки или недоработки которого предопределили вторжение сил мрака. Поэтому освобождение от тягостной материальности достигается через причастность божественному знанию (гнозису) посредством постижения природы собственного духа как частицы истинного Бога. Установка на принципиальный эзотеризм разделяет всех людей на "телесных" (соматики, гилики), "душевных" (психики) и "духовных" (пневматики). Главные тайны гнозиса - высшего и подлинного мистического знания - доступны не всем. Профаны обречены пользоваться мыслительным и духовным суррогатом. Избранность носит трагический характер - посвященные искупают грехи героически, посредством мученичества, а остальные очищаются, как кому придется. Немалое значение в классическом гнозисе отводится постижению женской ипостаси Бога - божественной мудрости Софии.

В ортодоксальной традиции слово "гнозис" приобрело негативный смысл как средоточие сугубо тайного магического (а не мистического) знания, противоположного понятию "вера". Мистика - область гнозиса, а магия - это уже переход к гностицизму. Как отмечает Валентин Никитин, антонимом слова "верующий" может выступать только слово "агностик", а не "гностик". Многие христианские мыслители продемонстрировали условность отмеченной выше мировоззренческой границы. Например, Климент Александрийский писал в шестой книге "Стро-

мат" о двух степенях очищения: "Именно, подобно серебру, многократно очищенному в горниле, праведный становится монетой Господа с отчеканенным на ней образом царя. Соломон, говоря, что "язык праведника очищается серебром", - тем самым указывает на то, что наставление признается проверенным и мудрым, если оно многократно очищено землей, то есть когда душа гностика многократно освещается, освобождаясь от земного огня, (2) и тело, в котором он обитает, становится столь же чистым, как и святой храм. Но это первоначальное очищение души в теле, будучи первым, есть только первоначальное освобождение от скверны, и хотя некоторые считают его совершенным - оно таковым кажется только простым верующим - иудеям и эллинам. (3) Однако гностик, превосходя то, что остальным кажется пределом совершенства, направляет свою праведность на совершение благих дел. Развив силу своей праведности добрыми делами, он становится совершенным, достигнув способности неизменно творить добро, уподобившись в этом Богу". Итак, гностик - монета Господа, а гностицист - тот, который пускает эту монету в оборот, имея с этого оборота тот или иной процент.

Гнозис - не продукт извращенного ума, он коренится в самой природе человека, в обнаруженных в его психике "гностических чувствах", особой гностической функции, которая обычно незаметна в целостной деятельности сознания здоровой личности. Она может негативно обнаруживаться в патологии психических функций при их дезинтеграции - вернее, обнаруживается ее отсутствие. Эта гностическая функция и есть те интегрирующие системные гностические чувства, которые обогащают предшествующим познавательным содержанием образы в восприятиях, мышлении, эмоциях и двигательных актах. Нужно полагать, что частичное патологическое торможение гностических чувств - торможение инертного застойного характера под влиянием различных патогенных факторов - нарушает механизм привычной автоматизации, системности высших нервных процессов в коре.

Образование гностических чувств происходит по физиологическому принципу условно-рефлекторных временных связей. Они возникают в результате синтеза предшествующего опыта наших ощущений, восприятий. Системные корковые гностические чувства в единстве с подкорковой диффузной эффективностью образуют обычные эмоциональные переживания нормального человека.

Духовный опыт монахов-исихастов (в частности, практика "священного безмолвия" и умной молитвы), по мнению св. Григория Паламы, доступен не только отдельным избранным мистикам, но и в принципе всем христианам благодаря их усыновлению во Христе Самим Богом Отцом через причастие Святого Духа. То есть это опыт гнозиса Самого Бога, а не только Его тварных проявлений. "В учении и практике исихастов, пожалуй, впервые за всю историю человеческой мысли преодолевается мучительный разлад между духом и материей. Душа и тело рассматриваются ими как единый психосоматический организм", - делает вывод современный гнозисовед, пытающийся и сам в стихотворном творчестве идти по пути христианского гнозиса, игумен Иоанн Экономцев. Психосоматическая техника молитвы, описанная св. Григорием Паламой и другими отцами Церкви, предполагает помимо непрестанного повторения в разных вариациях сакральной формулы "Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешнаго" специфическую согбенную позу с соответствующим наклоном головы к животу, что вызывало насмешки у противников исихазма, в частности у Варлаама Калабрийского. Но исихасты не придавали описанному ме-

тоду какого-либо самодовлеющего теургического значения. "Это был лишь вспомогательный, технический прием концентрации внимания, преодоления рассеивания мысли <...> а также создания соответствующего духовного (и эмоционального) настроя, - подчеркивает Иоанн Экономцев. - Современные исследования показывают, что преодоление отвлечения внимания происходит с одновременным возрастанием мускульной энергии, так что мускульное напряжение человека, практикующего психосоматический метод молитвы, должно давать необходимый эффект. Большое значение имеет химическая сторона дыхания, на которую психологи обратили внимание лишь в самое последнее время в связи с изучением психических процессов на больших высотах. Выяснилось, что понижение содержания кислорода в воздухе вызывает эмоциональный подъем и даже состояние эйфории. Согбенная поза исихастов с сильным наклоном головы должна была бы способствовать притоку крови к мозгу и стимулированию его деятельности".

Из мыслителей XX века гнозис как тип познания вырисовывается при сопоставлении Зигмунда Фрейда и Карла Юнга. В основе карты психики, которую предлагает Фрейд, - набор механистичных социальных запретов, которые не рефлексируются. Все, что он пытается противопоставить мертвящему порядку Суперэго и хаотичной стихии, - это абстрактный принцип реальности - "адекватность", "адаптированность". Фрейд завязан на мире, потому его познание оказывается лишь бегом по замкнутому кругу. Юнг же создал пульсирующую символическую вселенную.

Гностицистская полития

Гностицизм, переходим ко второму термину, можно рассматривать в узком и широком смыслах. Античный гностицизм, как постановили около ста лет назад немецкие эллинисты, - еретическое религиозное течение I-II веков на территории Римской империи, определяемое как "острая эллинизация христианства".

Гностические мифологемы по изначальной сути своей политичны (в смысле платоновской "иолитии"), поскольку процессы порождения и взаимодействия сложных иерархий и циклов, в которых действуют агенты Единого и его создания, пронизаны политической интригой.

Политический космос гностиков (в отличие от Олимпа) - сфера постоянной борьбы за власть, попытки легитимации и узурпации последней. В сущности, он стал моделью будущего средневекового социума с его диархией духовной и светской (земной) властей, орденско-мистериальной замкнутостью и метафизикой грядущего Царства Божьего.

Гностические мифы и символы поочередно возрождались в магических ритуалах и алхимических процедурах, альбигойской ереси и тайных учениях тамплиеров, космогонии розенкрейцеров, утопистов и мистиков XIX века (держим в уме отмеченный выше переход от мистики к магии как превращение гнозиса в гностицизм). Они отразились в неоплатонизме (от Плотина до Николая Кузанского) и знаменитой Каббале. При этом катарская ересь, как отмечает Умберто Эко, была опознана в качестве одного из источников куртуазной (а затем и романтической) концепции любви: любовь как отказ от возлюбленной, как ее неизбежная утрата и во всяком случае как чисто духовная связь, исключающая сексуальный контакт. (Последнее нам знакомо: инициационный ритуал мироотреченной религии, составной частью которой стала жизнь с нелюбимым человеком - "Но я другому отдана", - пронизывает и русскую культуру.)

Гностическим (а точнее - гностицистским) было эстетическое прославление зла как опыта, дающего откровение (маркиз де Сад), и решение поэтов Нового времени искать визионерский опыт через изматывание плоти - путем аскезы или утонченного разврата. Близкими гностицизму оказались современные экзистенциализм и постмодернизм. Гнозис, как и вера, имел свои жертвы. Не будь гнозиса, что бы осталось в культуре, кроме битья головой о пол или жижи оруэлл-замятинского "Мы"? Следует согласиться с Игорем Яковенко, что "гностическая компонента культуры неустранима так же, как и трагедия бытия", но вряд ли бесспорны его "критические" тезисы, что "гностические идеи неспособны создавать крупные формы социальности и культуры". Способны вполне - и созидать, пусть и ненадолго, и разрушать - еще более успешно. Отметим, что происхождение социума и власти в гностическом мифе - процесс не столь однозначный, как в христианстве и иудаизме. Власть тут рождается в ходе преодоления либо злого (Сирийская школа гностицизма), либо пассивного (Александрийская школа) хаоса. Критика и осуждение Ветхого Закона, предпринятые еще апостолом Павлом, были с готовностью поддержаны гностицизмом, в мифологии которого Закон создан и передан людям не благим Богом, а некоей посредствующей силой.

В гностицизме благодать противопоставляется законности, понимаемой лишь как неотвратимость и мощь. Благость и могущество здесь бескомпромиссно сталкиваются, и возникает дилемма, которую призвано было разрешить введение Логоса (который отождествляется у гностиков с Христом). Спаситель-Логос нисходит в многочисленные сферы космоса и земного мира, чтобы внести ясность в лишенный благости Закон. Хотя у Него нет видимой цели отменить несовершенный Закон, сама Его миссия не может не породить у истинных верующих сомнений в Законе, выражаясь современным языком - правового нигилизма.

Магические техники свойственны как архаическому, так и современному политическому поведению (магия слова, статистики, лозунгов, цитат и т.п.). Гностики были первыми, кто превратил ангелологию в особую отрасль социального знания, в структурный анализ, посредством которого небесная матрица управления налагается на реальные общественные отношения. Дурное правление архонтов, поставленных

Творцом над разными историческими народами, отчасти связано с беззакониями, совершающимися на небесах (Филон Александрийский описывает сотворенный мир как отраженный град Божий, включающий в себя начальствующих и подчиненных). Гностики помещали темную мощь, объективированную и оторванную от субъекта власти, в глубины космоса, противопоставляли власть как таковую божественным и человеческим устремлениям. Понятие "благодать", семантически более сложное и широкое, чем понятие "закон", ориентировало мышление прежде всего на политические, но не на правовые критерии. Благодать понималась гностиками как готовое и истинное решение, как руководство к действию, не требовавшее обсуждения и пересмотра. Гностическое мышление оказалось склонным к кодификации. Так, Маркион проделал огромную работу, отбирая тексты и нормы, отвечавшие его представлениям о Законе, результатом стало появление нового Евангелия. Каноническую функцию выполняли платоновский "Тимей", герметические сборники, Евангелие от Иоанна, которые будут служить манихеям, тамплиерам и многим другим эзотерическим объединениям. Сама человеческая история превращалась в арену столкновения Благодати и Ветхого Закона, вольно или невольно отражавшего влияние и структуры мирового Зла. Августин был одновременно и продолжателем гнозиса (в его манихейской интерпретации), и последним борцом с остатками гностицизма (донатистами и пелагианами). Наиболее ярко эта двойственность его учения проявилась в концепции "двух Градов", в которой явно заимствованный у гностиков дуализм здесь же и преодолевается. Изживая языческий (римский) юридический формализм с его требованием механического исполнения закона, с одной стороны, и своевольный индивидуализм пелагианства - с другой, Августин оказывается между двух огней. Выход из сложившейся ситуации он видит в типичном политгностическом синтезе: внешний правовой порядок становится у него оформлением внутренней благодати, внешнее государственное принуждение - ее инструментом (так, церковная ересь должна пресекаться государственным насилием, инспирированным духовной властью). Внешний закон тем самым сливается с предопределением, становится его ипостасью. Правовой нигилизм и правовой догматизм преодолеваются введением понятия "благодать". Эта благодать поначалу была (у гностиков) орудием разрушения Закона, а теперь превратилась в его олицетворение.

В широком смысле слова гностицизм - способ оформления и применения гнозиса, то есть это изначально политическое (и нолиттехнологическое) в своей инструментальности явление. Гнозис - знание, гностицизм, как и любой "изм", - попытка его использования, в том числе и в политических интересах. Как удалось выудить из бурного потока издаваемых сейчас работ Карла Шмитта, политика есть способ не столько соблюдения, сколько нарушения (в лучшем случае - прагматического использования) права и закона, а также способ институализации такого учреждающего нарушения. Добавим: и беззакония - тоже. А в умственной сфере гнозис имеет свободный и беззаконный импульс. Гностицизм в управленческом плане представляет собой инструмент для проведения конкретной политики, не скованной какими-либо моральными нормами, в интересах определенных властных или околовластных структур, учреждающих себя в качестве элиты.

Обычно гностик воспринимается как презирающий материю утонченный интеллектуал. Однако в книге Роберта Энтони Уилсона "Космический триггер" приводится вполне "гностическое" описание

африканского племени догонов, обладающих сокровенным космическим знанием (что существует невидимая звезда - белый карлик Сириус-Б, о существовании которого долгое время не подозревали и астрономы, сумевшие ее сфотографировать только в 1970 году). Догонам же задолго до этого был известен точный период обращения этой звезды. Они знали, что Сириус-Б - одна из самых тяжелых звезд во вселенной. При этом звезду не только нельзя увидеть невооруженным глазом, но до XX века она оставалась невидимой даже для самых мощных телескопов, а для определения периода ее обращения и веса астрономы использовали высокоточную аппаратуру нового поколения и сложнейшую математику.

...Пара примеров попыток искоренения гнозиса. В 1689 году последователю немецкого гностика Якоба Бёме писателю Кульману по указанию Петра I палач на спину "положил еретические книги его и тетради и поданной снизу головней поджег их". В Новое время имело место массовое уничтожение добропорядочными христианами "дикарей"-гностиков с помощью дуста.

Но и гностицизм в долгу не оставался - он радикализировал голос гнозиса, переводя его в социальное измерение, придавая ему политическую силу. Курт Рудольф в работе "Социальная доктрина гнозиса" отмечает, что утопические схемы древнегреческой философии оставались чистыми идеалами, не обладая практическим значением. Обездоленные классы общества пребывали в идеологической изоляции, самостоятельно развивая собственные концепции. Так иудейские апокалиптика и эзотерика, восточная вера в спасение в форме мистериальной религии стали средствами выражения социального протеста, и голос гнозиса оказался самым радикальным. Отрицание им моральных традиций и мира властей (включая сверхъестественные) было попыткой разре-

шить социальные проблемы времени под религиозным знаменем. Гнозис стал идеологией зависимых горожан, которые, однако, чувствовали себя призванными к свободе в религиозно-идеологическом плане. Из права народа на гнозис возникло право народа на восстание, обоснованное позже идеологами Великой французской революции.

Гностический философ Епифан (II век) отстаивает своеобразный гностический коммунизм, показывая латентную разрушительную силу гностического мировоззрения: "Справедливость Бога - это общность и равноправие. Как небо покрывает равномерно всю землю и все звезды ночью видны одинаково, так и Бог, подобно солнцу, которое является источником дня и отцом света, освещает всех, кого он видит, в равной мере. А видит он всех одинаково, не различая между богатым и бедным, простолюдином и правителем, глупцом и разумным, женщиной и мужчиной, свободным и рабом". Радикальный гностицизм призывал не к каким-либо реформам земных условий, а к их полному и окончательному разрушению. Он не обладал иной "революционной" программой для изменения условий, как они виделись ему, кроме устранения земных структур в целом и восстановления идеального духовного мира, существовавшего изначально.

Изображения и описания надмирных "властей" и "сил", особенно их "начальника" (архонта), наглядно отражают разрыв между гнозисом и верховной властью на земле, поскольку источник этих концепций лежал в политической номенклатуре Античности. Так как первый космический правитель и демиург поработил человечество, привнес в мир "беспокойство" и "раздор". Подрывая легитимность земного порядка, гностические системы в противоположность современным теориям государства, считавшим царя и государство проявлением или воплощением космического порядка (гармонии!), полагали эти отношения "небожественными" и введенными только злым и "тупым" творцом мира. Если эллинистическая политическая теория понимает земную власть как систему, контролируемую божественным смыслом, и этим оправдывает ее, то гнозис подвергает сомнению навязанное подчинение и смысл всего этого мира. Миром правит не осмысленность, а отсутствие осмысленности. Гнозис лишил античную систему правления ее сакральности (как политические анекдоты в СССР - советскую власть). Она была низведена к голой демонстрации силы, которая могла добиваться подчинения, но не почитания.

Время гностических (точнее - гностицистских) революций пришло с Реформацией. Гностические движения, которые до тех пор были социально маргинальными - терпимыми, подавляемыми или подпольными, в Реформации вырвались наружу с неожиданной силой и на широком фронте, произведя раскол в Церкви. Гностицизм начал постепенное и последовательное, продолжающееся до наших дней завоевание политических институций в национальных государствах.

Эрих Фогелен в статье "Гностическая революция" дает такое видение политгностической (читай - политехнобиологической) матрицы, используемой вплоть до последних оранжевых революций включительно (а заодно и набросок нового видения мировой истории сквозь призму возгонки политического гностицизма): "Чтобы движение начало расширяться, прежде всего должен найтись некто, у кого есть "дело". <...> Для продвижения своего "дела" человек начинает во всеуслышание толпы подвергать жестокой критике общественные пороки, и прежде всего поведение правящих классов. На следующем этапе вся злоба толпы концентрируется на существующем прави-

тельстве. Это достигается приписыванием действию или бездействию правительства всех недостатков и развращенности, какие существуют в мире из-за человеческой слабости. В силу такого вменения зла конкретной институции ораторы доказывают свою мудрость перед лицом простых людей, которые сами никогда бы не додумались до подобной связи между всемирным злом и правительством. <...> Пуританская позиция не была основана на Писании, но явилась "делом" совершенно другого происхождения. Пуританство использует Писание, когда вырванные из контекста его фрагменты поддерживают "дело", а во всем остальном просто игнорирует Библию и все традиции и правила толкования, которые были разработаны за 15 веков христианства. <...> Новая доктрина просто систематически формулировалась в терминах Писания (например, "Наставление" Кальвина). Сочинение такого рода имеет двойную цель: указать, как правильно читать Писание, и предложить аутентичную формулировку истины, что делает ненужным обращение ко всей ранней письменности. Нам необходим технический термин, чтобы определить этот род гностической литературы, и для этого придется удовлетвориться арабским термином "коран". Труд Кальвина, таким образом, следует назвать первым сознательно созданным гностическим кораном. Человек, который способен написать такой коран, порвать с интеллектуальной традицией человечества, поскольку живет верой в то, что с ним началась новая истина и новый мир, - такой человек должен находиться в особом духовно-патологическом состоянии. В позднейшей западной истории, в период секуляризации, новые кораны возникали с каждой волной этого движения. В XVIII столетии Дидро и Даламбер настаивали на коранических функциях своей "Энциклопедии". <...> Разумение простецов не проникает в та-

кие глубины, и когда они становятся предметом их обсуждений, оказывается уничтоженным само Божество. Таким образом, обсуждение этого знания для них запрещено, и для их счастья достаточно, если они будут понимать то, что способны понять. Закон (то есть коран), первоначальная цель которого научить простецов, не может потерпеть неудачу, передавая им непостижимое, потому что это недоступно человеку. <...> Такой вопрос оставлен только мудрецу, которого Бог предназначил к истине".

Коран упомянут не всуе. В синтезе гностицизма и ислама, как утверждает писатель Даниэль Клугер, сложилось тайное и глубоко мистическое учение, получившее название "исмаилизм". Его политическое течение превратилось в секту, создавшую то, что сегодня принято на вооружение всеми экстремистскими организациями исламского мира - от ХАМАСа до "Братьев-мусульман", - придав терроризму характер религиозного самопожертвования.

Карл Маркс выражал в юношеских стихах желание уничтожить весь мир. Он рано порвал с иудаизмом (который относится к гнозису не менее непримиримо, чем христианство), принял протестантизм, а затем ушел и оттуда, войдя в гностический кружок Моисея Гесса, в котором познакомился с древними гностическими учениями. Как утверждает Владимир Карпец, одна из основных марксистских идей - отчуждение, заключающееся в том, что явление, приходя в мир, неизбежно становится в процессе общественных отношений враждебным собственной сущности, - имеет гностический характер. А капитал приобретает демиургическое в гностическом же смысле естество. Древняя идея создания мирового государства равенства в "Манифесте" Маркса и Энгельса обретает плоть благодаря усмотренной ими роли пролетариата. Поскольку пролетариат является интернациональным, то именно ради этого следует создать мировой пролетарский интернационал как орудие уничтожения всех существующих национальных государств и создания всемирного государства на основе такого пролетарского интернационала. В корне марксистской идеи Эрих Фогелен обнаруживает болезненный гностический бунт. Эта болезнь проявляется в тех же симптомах, что у Конта, а контовской системе эта болезнь досталась по наследству от антирелигиозного сциентизма XVIII века. Душа Маркса демонически закрыта для всякой трансцендентной реальности. В критической постгегелевской ситуации он не смог выпутаться из трудностей, вернувшись к свободе духа. Его духовное бессилие вынуждает скатываться в гностический активизм. Мы видим в этом характерное сочетание духовного бессилия с мирской жаждой власти, которое выражается в грандиозном харизматическом мистицизме. Эта система вступает в конфликт с разумом, что мы видели в диктаторском запрете на метафизические вопросы о сути бытия - вопросы, которые могли бы помешать магическому сотворению нового мира внутри тюремных стен революционного восстания.

По мнению Игоря Яковенко, гностицизм актуализируется в культурном сознании одновременно с манихейством. В результате происходит переплетение этих доктрин в той или иной пропорции. Схватывая отдельные моменты всеобщей диалектики бытия, манихейская доктрина коренится в природе вещей, а также в природе человеческого сознания. Однако в качестве основания устойчивого социокультурного универсума манихейство бесплодно. Чем острее выражена манихейская компонента, тем короче период господства пронизанной манихейскими идеями идеологии и тем катастрофичнее крах общества, попавшего под ее обаяние. Наконец, так же как и гнозис, прочно утвердившаяся в культуре манихейская парадигма

наделена способностью воспроизводить условия, необходимые для утверждения манихейского сознания. Превратившись в элемент ментальное™, манихейская компонента порождает кризис и дискомфорт как базовые условия своего существования. Следует только еще раз уточнить, что не следует смешивать гностицизм и гнозис в утверждении их обоюдной духовной и интеллектуальной бесплодности.

Право на гнозис

Одни исследователи говорят о наличии "гностических топосов" в мировой философии от Гегеля до Шеллинга и Хайдеггера. Для других гнозис подобен подземному карстовому потоку, который пронизывает тысячелетия европейской культуры в различных формах запретного древнего знания - герметизма, алхимии, тайных эзотерических учений, искусства духовного познания (все они стали источником, который освежал и давал успокоение мятежным душам, стремившимся к единому Знанию, в частности, отрицающим дуализм "тело-дух"). Но наиболее образно точен Эрик Дэвис, автор книги "Техногнозис: миф, магия и мистицизм в информационную эпоху", размышляющий о "гностических нитях", пронизывающих сверху донизу паутину технокультуры. Но нити не тайной традиции заговоров, а психологических паттернов и отражений архетипов.

Извлечение недоступной информации посвященным, каковым мог стать при соответствующих усилиях любой, предполагали разные технологии духовной жизни - от карт Таро до астрологических руководств. Самым изощренным из этих оракулов Эрик Дэвис называет "И-Цзин", древнекитайскую "Книгу перемен" (английский перевод которой вдохновлял юнгианцев и битников в 1950-е годы). "И-Цзин" функционирует как своего рода персональный контркомпьютер - двоичная книга органических символов, при помощи которых можно бросить вызов Системе, восстав против дао. Несмотря на то что "И-Цзин" считывает аналоговые сигналы души, в своей основе это цифровая система и ее цифровые паттерны понятны любому современному хакеру, продолжателю низового гнозиса. Из всех инструментов управления сознанием, которые оказались в распоряжении у хиппи, самым могущественным оказался наркотик ЛСД. Его истинно гностическая молекула была впервые синтезирована и случайно опробована в 1943 году в химической лаборатории Sandoz в Швейцарии. ЛСД - это синтетический молекулярный препарат, способный вызывать мистические переживания с механистической предсказуемостью рациональной натуральной магии. В этом царстве язык, идеи и смыслы сильнее причин и следствий. Симпатии, резонансы, интенции и личная воля возрастают на лингвистическом уровне посредством поэтической риторики. Обладая возможностью вызывать такие фантастические и оккультные переживания химически, наркотик ЛСД парадоксальным образом стал выразителем культурной логики информационного века, в котором техника вторгается и оплетает не просто разум, но само воображение. В этом смысле психоделики стали своего рода неофициальными медиа, средствами коммуникации. "Вырвав препараты и технологии из лап ВПК и СМИ, - отмечает Эрик Дэвис, - партизаны сознания 1960-х показали себя изобретателями-прагматиками, для которых хороши все средства изменения мира".

С распространением персональных компьютеров возможности человеко-машинного интерфейса, одухотворенного или нет, распались на фрагменты, децентрализовались и стали выходить из-под контроля. Техногностический миф воскресил темные фигуры демиурга и его архонтов, которые заново входят в массовое сознание в образе технократи-

ческих элит, формирующих спектакль, использующих технологии слежки и тайно манипулирующих информационными инструментами, желая управлять обществом и продлевать сон человечества. Эти образы могут ввергнуть нас в темную пучину паранойи, но, наблюдая, насколько часто в истории XX века эти страхи находили свое подтверждение, имеет смысл признать известную долю гностического недоверия к силам, управляющим миром, здравым компонентом любого современного мировоззрения. Техногнозис - это, по словам Эрика Дэвиса, эзотерическая сторона "информационной личности", а Интернет стал "коллективной галлюцинацией свободы" в государстве, основные структуры которого опираются на гностический фундамент. Эрик Дэвис ссылается на Ричарда Хофштадтера, придумавшего применительно к американской политике знаменитый термин "параноидальный стиль", подразумевающий конспирологическую манеру превращать обыкновенную политическую борьбу в манихейскую битву добра и зла. "Общество спектакля" - арена "перманентной опиумной войны", которую элиты ведут против общества с целью перевести человеческие мечты и желания в русло пассивного потребления опосредованных образов и товарных фетишей.

В результате, как отмечает наиболее авторитетный российский опознаватель "гностических корней постсовременности" Александр Неклесса, культурное наследие человечества замыкается в логику ленты Мёбиуса либо конвейер массовой культуры.

Матрица русского гнозиса

Достоевский, упомянутый в начале статьи Соловьев с его опытом общения с Софией... Плодотворным гностическим цветением отличалась вся русская культура Серебряного века со свойственной ей интенцией последовательной христианизации гнозиса. При этом главным отличием утверждавшегося тогда "нового религиозного сознания" русских мыслителей был их яркий космизм. Русский космизм исполнен оптимистического взгляда на природу творения, стремления к единению с Абсолютом и "обожению" материи - в отличие от резкого мироотрицающего антикосмизма "классических" гностиков. Аналогичным образом мистическая философия Ренессанса, центральная идея которой заключалась в том, что грубый материальный мир представляет собой отражение идеального, духовного мира, отличалась отсутствием изначальной мизантропии. Русская философия занималась одомашниванием гнозиса и не впадала в гнозисофобию, как некоторые нынешние опознаватели "гностических корней постсовременности".

СССР был страной марксистского гностицизма сверху (партия как алмазное острие избранных), который вел беспощадную борьбу с низовым гнозисом (от кружков тамплиеров 1930-х до "изподглыбников" и прочих нелинейных, то есть не упертых сугубо в правозащитную риторику диссидентов 1960 - 1980-х). Эталон марксистской философии - Георг Лукач, - по наблюдению Умберто Эко, выражал в марксистских терминах гностический синдром.

Видно, не всякие время и место пригодны для гнозиса, хотя, кажется, нет таких крепостей, каковые не мог бы взять гностицизм под шумок гнозисоборчества. Статья протоиерея Игоря Цветкова "В гностической мясорубке" - опыт своеобразной гнозисоведческой литературной критики, которая, возможно, возникнет как цельное интеллектуальное явление, как и гнозисоведческая политология. Соотношение поэзии и прозы у Даниила Андреева похоже на аналогичную пропорцию Бориса Пастернака в "Докторе Живаго". И тот и другой захотели поделиться своим мировоззренческим опытом, выразив его в лицах.

В этом смысле Лара из "Доктора Живаго" принципиально не отличается от Навны из "Розы Мира".

Некоторые гнозисоведы - в частности, Вячеслав Океанский - просматривают софийное начало в мире Сталкера - и братьев Стругацких, и Андрея Тарковского. Жена для Сталкера - некое высшее феноменальное Присутствие, царящее в его мире, исходно-неизреченное и лишь в Зоне определяемое им как "Жена", что наводит на мысль о частичном восстановлении там райских отношений, утраченных в мире, расположенном вне Зоны... Что касается других персонажей, то Писатель - антисофийный герой кантовско-паскалевского холодного космоса, а Профессор в этом отношении, напротив, можно сказать, оккультно-софиен, космичен, но бесчеловечен. Сталкер (а на его месте может оказаться любой культовый персонаж эпохи: Ницше и Достоевский, Пушкин и Шпенглер) выступает на жизненной авансцене как культурный герой, который инициирует виртуально, не доводит до полноты, не приводит в новое необратимое качество. То есть он не решает задачу, которую ставит перед другими, а потому он сам и все, которые вместе с ним, куда бы они ни шли, оказываются обреченными на возвращение. В том числе - к отсутствующим именам и смыслам. Так эта тема продолжается и в продолжении своем, как отмечает Вячеслав Океанский, "гениально пробуксовывает".

Тон нынешних констатации "гностических корней постсовременности" в отличие от вдумчивых и тонких подходов мыслителей Серебряного века нередко получается какой-то обличающий - и сами корни, и грядущее мироустройство. Гностицизм с его догматическими представлениями о базисном несовершенстве и полнейшим гносеологическим релятивизмом - главная болезнь современной культуры, а гнозисофобия - главная болезнь как богословия, так и политологии.

В своих сетях: опыт гнозисоведческого принуждения к миру(вместо эпилога)

В завершение своих гнозисоведческих заметок автор счел возможным поместить услышанный им как-то триалог. Как показалось, вполне в духе "Трех разговоров" Владимира Соловьева или "У стен Херсониса" отца Сергия Булгакова. Оба упомянутых автора не чужды гнозиса и гностицизма, что воспринималось некогда как абсолютные синонимы. Но теперь гностик (Г) и гностицист (Ц) выступили все же раздельно, зато появился среди них некий синтетичный Антигно (А) - явно по ассоциации с "антифа-".

* * *

Г.: Расскажу-ка я вам притчу. Однажды Павловский переоделся Белковским и надиктовал Проханову сначала роман "Политолог", а потом, дав самостоятельно "поплавать" на "Теплоходе "Иосиф Бродский", и роман "Виртуоз".

А.: Чтобы в итоге все свалить на Суркова?..

Ц.: Ну, до итогов еще далеко. Но реальный Белковский и сам включился в игру, на театрализованной презентации "Политолога" согласившись лечь в гроб якобы романного прототипа.

А.: Вы хотите сказать, что Павловский - современный гностик от политики?

Г.: Скорее - политический гностицист! Помните острую по форме дискуссию между Павловским и Белковским в закрытой передаче Владимира Соловьева (не философа, а телеведущего) "К барьеру!"? В сущности, это был спор гностициста и каббалиста. Павловский пытался выстроить какую-то стенку, хотя я бы поостерегся попасть в его постоянное и несколько навязчивое "мы", а Белковский выглядел как разрушитель всего и вся. Одной из программных целей Каббалы является приближение Конца Света, после которого Господь создаст для избранных новый мир, свободный от

недостатков прежнего. Так что он весело, резвясь как рыба в воде, приближает этот конец.

Ц.: Павловский - своего рода Колумб политтехногнозиса. Паутина его сетевого РЖ, при всех неудачах выходов в бумажное пространство, - аналог логической машины Раймона Луллия или компьютера Абулафии из "Маятника Фуко" Умберто Эко.

А.: А вот с политгностическим кабачком "13 стульев" - я имею в виду телепередачу "Реальная политика" на НТВ - ничего путного у Павловского не вышло.

Ц.: Да и стульев-то оказалось в реальности только три мужских, а внушительная представительница Софии отсеялась после первых же передач.

А.: Затем, кажется, последовал и уход из реальной политики как таковой - как только оттуда его вытесняют, он возвращается в Сеть, устраивая очередной погром реальных наработок в своем РЖ и запуская новый виток политгнозиой паутины.

Г.: Сейчас это гламурный политгнозный сетевой ГУЛАГ.

А.: Вот вам художественное выражение реальности современной политгностической алхимии - Георгий Грозный глянул на глобус и сказал: "Громить Германию! За Гитлера, за гестапо, за гнет, за геноцид! Ради гуманизма и гастрономической гегемонии... Гм, то есть гармонии".

Ц.: Георгий Грозный - это Глеб Одесский?

А.: Не преувеличивайте. Однако позвольте продолжить: "К границе гонят гвардию и установки "град". А Георгий грустно грызет галстук (правда, не от голода). Но Германия грубо громит голодных героев. Государь гоношится на грант для гильдии генетиков, чтобы генерировать гиппопотамов. Гениальные генетики гудят о гипотезе, что из геномов гиппопотама и гиббона под гамма-излучением готовится гипертрофированный гибрид. Через год в государственной галерее, как в Голливуде, грациозно гуляют громадные гигантозавры. Гуляют, грызут гранулы с гормонами и гадят. "Гуляш из генно-модифицированного гиганта не годится по ГОСТу, - говорит главврач госкомиссии. - Хоть и гипоаллергенный, но грозит головокружением, галлюцинациями и даже гастритом..."

Ц.: Так вот кто изобрел это блюдо политического провала - еще в 2004 году, и на Украине, а не в Грузии!

Г.: Знаете, в мыслях о современном политическом гностицизме в России у меня выстраивается несколько иная пара: Павловский-Цымбурский.

Ц.: Сетевик-теневик Павловский и, как говорят, не успевший даже компьютер освоить Цымбурский?

А.: Цымбурский - никакой не гностик!

Г.: Именно гностик, поверьте, великий геополитический гностик, но -

не гностицист... Гнозисоведчески выражаясь, Павловский оказался и главной болезнью Цымбурского.

Ц.: Ну, вы совсем загнозились!

Г.: Подтверждение моих слов - в абсолютно прозрачном стиле Цымбурского и в странных уплотнениях навязчивой стилистической мути Павловского. "Россия сегодня - точка крайней предрешенности, за которой дальше только белый лист произвола с еще не подобранными исполнителями. И вновь янтарь заливает соты и веки, и, переставая дышать, Россия обретает метафорическую плоть в чистом поле власти". В отличие от Хармса это ведь написано всерьез!

А.: Таких перлов новейшей политгностической эзотерики у этого автора можно найти немало. Мольеровский Журден-политолог, который не знает, что говорит прозой. Оглебление Сети...

Ц.: Прочитав, господин Гностик, вашу явно политпюстическую пародию на самого себя, с каковой началась наша беседа, - насчет переодевания Павловского в Белковского, - Хармс, как явный предтеча вашей фантазии, конечно же, выразился бы предельно лаконично: "Здравствуй, гно!"

А.: Вот вам еще цитата из современного Хармса: "Государственная гильдия гадалок глядит в глубь Галактики и готовит гороскоп. Голос Гамаюна глубокомысленно говорит, что грядет глобальный голод за грехи. Государь Георгий Грозный гневит Господа. Пусть готовится гореть в геенне. "Гностицизм гильдии - галиматья и графомания! - гневно гаркнул государь. - Гадалок - на гильотину!" И грянул гром на горизонте. Глядь, а гумус густой - как глина! И грядки гниют гектарами... Государству грозит голодомор".

Г.: Графомания в Сети переходит в графомантию (каббалистическое понятие, означающее соотнесенность знаков алфавита и устройства мироздания). Согласно принципам графомантии буквой или их комбинацией можно воздействовать на конкретного человека или на событие. На основании букв имени (или какого-либо слова) путем их подсчета, перестановки, калькуляции числового и других значений делаются далеко идущие выводы.

Ц.: В последнее время меня занимает такой вопрос: кто придумал политстилистически учреждающую формулировку "принуждение к миру"? На Нобелевскую премию - мира или литературы, - может быть, пока и не тянет, но премии имени Андрея Белого, призванной, как известно, фокусировать внимание на радикальных инновациях в художественной форме и стилистике, вполне достойна.

А.: Литература живет ожиданием реальных и, увы, коррумпированных сырьевых премиальных объятий.

Г.: Как и вся Россия в сетевых колготках от Павловского и Белковского...

Публикатор:

Постоянная ссылка для научных работ (для цитирования):

Комментарии: