Движение крепостных, охватившее часть б. Донской области и б. Екатеринославской губ., совершенно не изучено и почти совсем неизвестно в истории крестьянских движений. С 70-х годов XVIII в. и до 1861 г. это одно из наиболее крупных движений крепостных крестьян. Скудные сведения о нем можно встретить только в специальной литературе по истории Дона, богатый же материал, состоящий из донесений руководителя разгрома движения, впоследствии председателя следственной комиссии по делу о декабристах, А. И. Чернышева (напечатанный еще в 1915 г. в вып. IX "Сборника исторических материалов, извлеченных из архива с. е. и. в. канцелярии"), до сих пор оставался неиспользованным¹ .

Изучение донского движения наталкивается на ряд препятствий. Главным и почти единственным источником для изучения общей картины движения и подавления его являются донесения и письма Чернышева. Вся переписка по донскому движению между Чернышевым и Александром I велась келейно, минуя даже комитет министров² . Только часть переписки прошла через министерство юстиции в виде рапортов прокурора, но и они прекратились с началом действий Чернышева; в них не затрагиваются даже действия атаманского полка с Иловайским 12-м во главе. Имеется лишь несколько донесений войскового атамана Денисова министру внутренних дел об "усмирении" миусских крестьян, но они случайны. Однако, только благодаря донесению Денисова об исполнении приговора следственной комиссии над миусскими крестьянами можно установить количество приговоренных чернышевской следственной комиссией на Миусе.

Движение в б. Екатеринославской губ. освещено несколько лучше благодаря донесениям екатеринославского вице-губернатора Шемиота и таганрогского градоначальника Папкова.

Для восстановления полной картины движения мало надежд и на местные архивы. Большая часть дел, которые разбирались Чернышевской следственной комиссией о донских крестьянах, была уничтожена "по высочайшему повелению". 24 сентября 1820 г. войсковой атаман уведомил Войсковую канцелярию о "высочайшем повелении", переданном Чернышевым через члена комиссии Болгарского, чтобы дела о неповиновении крестьян, вытребованные во временную комиссию из войскового правительства и сыскных начальств, были "возвращены по принадлежности для совершенного их уничтожения (разрядка моя - И. И .)... в отношении тех селений и лиц, поведение коих уже рассмотрено и решено

¹ Для статьи использованы архивные материалы, хранящиеся в Ленинградском отделении Центрального исторического архива: два дела архива м-ва вн. дел за 1818 и 1820 гг., два дела из архива м-ва юстиции за 1818 и 1820 гг., одно дело из "архива с. е. и. в. канцелярии" и два дела из Военно-морского архива (Дела Донского комитета 1819 - 1820 гг.).

² Свои донесения и письма Чернышев посылал или непосредственно Александру, или на имя гр. Аракчеева, который докладывал их царю; в случае отсутствия Александра письма посылались ст. -секретарю Н. Н. Муравьеву, или начальнику Главного штаба кн. Волконскому; в обоих случаях эти письма докладывались потом Александру.

комиссией"; дела, не рассмотренные комиссией или связанные с делами других ведомств, должны были быть возвращены в войсковое правительство для дальнейшего производства. Болгарский прислал 48 оконченных комиссией дел и 8 неоконченных, в рассмотрение которых комиссия не входила, так как они заключали в себе "некоторым образом претензии помещиков и крестьян". 11 октября 1820 г. Войсковая канцелярия на этом основании "положила": 49 дел причислить к решенным и "по миусскому I и II донским начальствам начатые для совершенного их уничтожения отослать в оные при указах". В числе их должны были погибнуть дела о сальских слободах, о Мартыновке, Дмитриевке и других восстававших, крупных донских слободах.

По-видимому, мало надежды и на то, что сохранились те дела, которые не были уничтожены. А. А. Карасев, один из местных донских историков, допускавший, что по делу о крестьянском движении 1820 г., "вероятно, не делали розысков, исключая, может быть, отыскания зачинщиков возмущения", писал: "И эти дела сгорели в 1858 г., когда подвергся пламени почти весь войсковой архив"³ .

Ввиду такого состояния местных архивных источников по донскому движению, все документы, сохранившиеся в центральных архивах, приобретают особенную ценность. Для обнаружения новых архивных данных следует подвергнуть тщательному изучению местные донские архивы и архивы б. Екатеринославской губ. Только путем тщательного изучения архивных материалов можно будет извлечь из потемок истории более или менее полные данные массового крестьянского движения 1820 г., которое Александр I пытался скрыть от современников и потомства.

I

Основными причинами взрыва крестьянского движения на Дону в 1820 г. следует считать недавнее закрепощение крестьянства, а также развитие помещичьего хозяйства, натолкнувшееся здесь на сильное противодействие донского крестьянства.

Донские крестьяне, участники движения, в громадном большинстве своем селились на землях донской казачьей старшины-помещиков и затем были закрепощены в 1796 г. и при последующих ревизиях.

Донская старшина, владевшая крепостными, захватила в свое пользование громадное количество земли, считавшейся общей собственностью всего донского казачьего войска. Из общего количества удобной и неудобной земли (14203204 дес.) во владении этой старшины было 27%. (3792448 дес). Кроме этих земель старшина занимала под выпас рогатого скота и конских табунов большие пространства в войсковых степях. Донская старшина пользовалась землей и в самых казачьих станицах.

В руках этой ничтожной группы находилось довольно значительное количество крестьян. По 5-й ревизии, на которой настигло крестьян прикрепление, их было 54628 д. м. п. ("душ мужского пола"). После этого крепостное население прибывало путем принудительной колонизации (покупка крестьян за пределами Земли войска донского), главным же образом путем вольной колонизации - на донское приволье продолжали идти беглые помещичьи крестьяне, казенные крестьяне и др. Помещики, нуждавшиеся в рабочих руках, приманивали крестьян различными льготами, предоставляя им свободно заниматься земледелием и скотоводством, не стесняя их в пользовании землей, а затем, в ближайшую

³ А. А. Карасев, Донские крестьяне ("Труды Донского войскового статистического комитета", вып. I, Новочеркасск 1867 г., с. 84).

ревизию, записывали их за собой. Происходивший таким путем рост числа крепостных виден из следующей таблицы:

Как видно из таблицы, особенно быстро заселялись земли донской старшины в период за 15 лет между 5-й и 6-й ревизиями. Уменьшение роста между 6-й и 7-й ревизиями объясняется, вероятно, военными событиями того времени. Увеличение между 7-й и 8-й ревизиями происходило главным образом за счет колонизации; если при этом до 1817 г. колонизация в некоторой части была принудительной, то после 7-й ревизии, после того как в 1816 г. донской старшине была запрещена покупка крестьян во внутренних губерниях для их переселения на Землю войска донского, колонизация была исключительно вольная.

Крепостная масса распределялась по округам или "начальствам" Земли войска донского очень неравномерно. Это видно из следующей таблицы:

Из таблицы видно, что крепостное население сосредоточивалось в двух северо-западных округах - Миусском и Донецком; в остальных округах крепостных было мало. В Миусском округе было до 280 поселений (слобод, поселков, хуторов, зимовников); одних слобод насчитывалось здесь до 27, причем некоторые из них имели более 1 000 душ населения. В Донецком округе было до 196 поселений, в Усть-Медведицком - до 159, в Черкасском округе их было только 24, и среди них ни одной слободы.

Одной из главнейших причин донского движения следует считать происходивший на Дону в то время процесс интенсификации помещичьих хозяйств, стоявший в тесной связи с ростом внутренней и внешней торговли сельскохозяйственными продуктами и, как следствие этого, значительное усиление крепостнической эксплуатации крестьянства.

Завоевание при Екатерине II Азовского и Черноморского побережий и

⁴ "Статистическое описание земли донских казаков", составленное в 1822 - 1832 гг., 98.

⁵ "Заключение Донского комитета (1819 г.) об устройстве поземельных отношений в войске донском" ("Сборник Имп. русск. историч. об-ва", т. 121, с. 446).

мир с Турцией, признавшей за русскими судами право свободного прохода через Дарданеллы, дали сильный толчок развитию скотоводства и земледелия в южных степях. В конце XVIII в. кладется начало азовско-черноморской торговле, которая быстро развивается с начала XIX в. Помимо продуктов скотоводства, на внешний рынок через южные порты усиленно стала поступать южная русская пшеница. Земледелие на юге стало выгодным занятием, и уже с конца XVIII в. помещики с этой целью жадно расхватывают южные степи.

Донские помещики, в связи с этим, стали не только привлекать новых поселенцев на эти земли, но и приспосабливать свои хозяйства к производству продуктов сельского хозяйства для сбыта.

Расширение запашек на Дону видно из следующей таблицы:

По отчетам 1818, 1819 и 1822 гг. показано по войску донскому (в четвертях) ⁶ .

Как видим, растет посев, растет и количество хлеба, остававшееся за покрытием потребления и посева и шедшее главным образом на продажу, а отчасти на винокурение. В 1822 г. для продажи осталось почти столько же, сколько для потребления. По определению "Статистического описания" 1822 - 1832 гг., Земля войска донского могла выбросить на рынок 2507629 четвертей хлеба. Главными поставщиками этого хлеба были донские помещики, но часть его поставляли казаки и крестьяне. Говоря о Миусском округе, где земледелие было развито особенно сильно и где было наибольшее количество крепостных, "Описание" указывает, что "самая большая часть хлебопашества принадлежит их господам, которые наиболее сеют пшеницу"⁷ .

Усиленный рост производства хлеба в 4-е пятилетие XIX в. говорит, что в эти годы на Дону должна была особенно усилиться потребность помещичьих хозяйств в рабочих руках. Поэтому должна была вырасти эксплуатация крепостных, тем более, что с 1811 по 1817 г. крепостное население увеличилось только на 2,7%.

Расследования 1818 - 1820 гг. показывают, что сравнительно с положением крестьян в Великороссии средний уровень благосостояния донских крестьян был высоким. Среди них было довольно сильно развита скотоводство и земледелие. Развитие помещичьего хозяйства грозило подорвать то благосостояние, которым они пользовались на Дону. Поэтому в борьбе с помещиками против роста крепостнической эксплуатации, в борьбе за волю выступало все донское крестьянство, включая богатую верхушку.

Рост хлебного рынка в 4-м пятилетии XIX в. и связанное с ним усиленное развитие помещичьих запашек объясняет, почему в это время почти повсеместно наблюдаются столкновения крестьян с помещиками и

⁶ "Статистическое описание земли донских казаков", составленное в 1822 - 1832 гг., с. 201.

⁷ Там же, с. 199.

волнения крестьян, особенно в черноземных губерниях. То же явление наблюдается и в Земле войска донского: 1818 и 1819 гг. являются годами выступлений крестьян в отдельных поместьях, 1820 г. - годом взрыва массового движения крестьян против помещиков.

Для понимания движения донских крестьян нельзя также забывать о недавнем заселении края и о преобладании здесь вольной колонизации. Из участвовавших в движении 54 селений Миусского начальства, относительно которых удалось отметить приблизительно годы их основания, 8 селений было основано в первое десятилетие XIX в. Следовательно, их жители - новоселы, которые еще не могли помириться с закрепощением. Из 39 селений, основание которых падает на последнюю четверть XVIII в., 19 основаны в 70-х (большей частью в 1777 г.), 11 - в 80-х и 5 - в 90-х годах; относительно 4 селений годы основания неизвестны. Самое старое из этих 54 селений основано в 1774 г. В этот список попали наиболее крупные слободы Миусского начальства.

Относительно некоторых слобод Миусского начальства имеются данные о числе населения в них в 1801 г. и в 1818 - 1820 гг.⁸ . В некоторых слободах за 20 лет население увеличилось в 2 и 3 раза. Рост населения происходил путем прикупки крепостных или путем свободного вселения, по-видимому, чаще последним путем. У Сулина есть указания на прикупку ничтожных групп крестьян лишь в слободах Ровенецкой, Щетовой и Артемовке. В некоторых селениях впрочем население уменьшилось, что указывает на текучесть населения на Дону.

На Дон бежали из Великороссии, но главным образом шли с Украины.

В 1796 г. правительство прикрепило беглых к тем владельцам, на землях которых они осели. Крестьяне не верили в свое закрепощение и ждали указа, который разрешил бы им стать казаками или казенными крестьянами. Происходившее от времени до времени зачисление в казаки украинцев и других лиц, поселившихся на Дону на станичных землях, должно было поддерживать в крестьянах надежду на это.

Последнее зачисление станичных крестьян в казаки в 1811 г. могло окрылить эти надежды среди крестьян, поселившихся у помещиков.

Крестьяне знали, что эти помещики не имели права собственности на донские земли. Указ 12 декабря 1796 г. закрепил за помещиками тех крестьян, которые осели и были записаны за ними в 5-ю ревизию. Но заселение Земли войска донского продолжалось и после. У новых поселенцев являлась мысль, что указ 1796 г. к ним не относится, и они должны быть свободными. Между тем во время ревизии помещики нередко записывали, их за собой обманом, помимо их согласия. Неправильная запись по ревизии давала право искать волю. Поэтому среди вольно поселившихся было много элементов, считавших себя неправильно закрепощенными.

К общим причинам донского движения присоединялись причины местного частного характера. Одной из таких причин был раздел крупных слобод между многочисленными наследниками и переселение целых групп крестьян оным и владельцами в другие их имения. Эти переселения, незаконченные еще к 1820 г., послужили поводом для брожения и резких выступлений крестьян на Миусе, куда были переселены крестьяне разных наследников с реки Сала. Они были передаточным ремнем, перекинувшим движение, возникшее первоначально на Салу, в Миусское начальство, где концентрировалась главная масса крепостного донского крестьянства.

К числу поводов, вызвавших движение среди донских крестьян в 1820 г., необходимо отнести также политику Александра I по отношению к донскому

⁸ Данные о 1801 г. взяты из работ Сулина (Сб. Обл. В. Д. Стат. ком., вып. V-VIII). Сведения за 1818 - 1820 гг. взяты нами из архивных материалов.

дворянству, которую проводил А. И. Чернышев в Донском комитете 1819 г. На Дону, за 2000 верст от столицы, к тому времени выкристаллизовалось из донской казачьей старшины дворянство, обладавшее громадным количеством земли, обеспеченное до некоторой степени рабочей силой и имевшее возможность увеличивать ее путем закрепощения пришлого населения. Оно сосредоточивало в своих руках гражданскую и военную власть в крае и руководило донским казачьим войском. До Александра I царское правительство привлекало к себе местное дворянство путем закрепления за ним привилегий. Таково было в 1796 г. прикрепление к донской старшине крестьян, записанных за ними по 5-й ревизии; таково было уравнение старшины с армейскими чинами и тем самым дарование ей дворянских прав.

В первой четверти XIX в. правительство перешло к другой политике. Рост и сила местного дворянства, сосредоточение в руках немногочисленной его верхушки (старшины) политической и военной власти было сочтено Александром опасным явлением, которое необходимо было ликвидировать. В то же время царизму приходилось вести захватническую кавказскую войну.

Наличие вблизи кавказской линии поселенного донского казачьего войска, существование, вооружение и снаряжение которого почти не требовали расходов, обеспечиваясь богатым земельным фондом, предоставленным в распоряжение войска, чрезвычайно облегчало военные задачи правительства. Поэтому Александр к вопросу об ослаблении политического значения донского дворянства вынужден был подходить очень осторожно. Для правительства необходимо было сохранить донское войско, обеспечить казаков землей в пределах необходимости, диктуемой отбыванием военной службы с их собственными лошадьми, вооружением и снаряжением. В этих же целях надлежало несколько урезать стремления донского дворянства. Это и составляло скрытые цели правительства Александра при учреждении Донского комитета 1819 г.; реализация их была поручена А. И. Чернышеву.

Официально Донской комитет 1819 г., учрежденный по предложению наказного атамана Денисова, должен был только собрать узаконения, относящиеся к донскому войску, рассмотреть, "сообразить их с настоящим порядком вещей" и представить новое войсковое положение. Весьма вероятно, что истинные цели создания комитета 1819 г., о которых сказано выше, не были тайной для донского дворянства. Появление Чернышева на Дону в качестве члена Донского комитета, введенного туда Александром I, было встречено здесь очень враждебно. Денисов и окружающие его думали провести реформу своими силами, и тогда больной вопрос о землевладении верхушки казачьей старшины они могли надеяться разрешить келейно с соблюдением интересов местных крепостников.

С первых же дней своего пребывания на Дону Чернышеву пришлось столкнуться с противодействием донских крепостников в лице Денисова и его сторонников. Борьба с ними, по словам Чернышева, шла главным образом по линии поместного землевладения и объема власти атамана. Чернышеву нужно было проводить намеченную Александром программу в сотрудничестве с представителями донского дворянства. Чернышев искусно лавировал между различными группировками дворян, пользуясь их взаимной враждой и несогласованностью интересов. Он учел, что часть дворянства была недовольна "властным избранием членов комитета без общего согласия так наз. дворянства" и что многие из старшины вообще считали большой ошибкой Денисова возбуждение вопроса о земельном довольствии казачества и о приведении в порядок законодательства о войске.

Одним из главных пунктов расхождения Денисова с местным дворянством - старшиной в то время было введение им винного откупа, сданного нескольким крупным землевладельцам. По словам Денисова, откуп был введен им ввиду отсутствия денег в войсковой кассе. Доход от откупа сделался главнейшим доходом войска донского, давая ему ежегодно до 670 тыс. руб., из которых, после внесения в казну 90 тыс., следуемых с помещиков за право винокурения, войску оставалась до 580 тыс. руб. Но права, предоставленные откупщикам, сильно стеснили свободу винокурения, покупки и продажи вина, которой "издревле" пользовались старшина и казачьи станицы. Откуп был ударом по их карману. "Неудовольствие и ропот против настоящего откупа, - писал Чернышев в записке от 22 июля 1819 г., - есть общие". Особенно недовольны были помещики, которые получали крупные доходы от винокурения и винной торговли.

Чернышев воспользовался этим недовольством среди старшины и при разборе в комитете вопроса об откупе расколол ее на две враждебные партии: сторонников Денисова и откупщиков, с одной стороны, и их противников - с другой.

Из среды старшины на Денисова посыпались доносы, которыми воспользовался Чернышев. Обвиняя Денисова в корыстных целях введения откупа, ведя кампанию против него и дворян-откупщиков по вопросу об откупе, Чернышев привлек на свою сторону симпатии значительной части донских дворян.

Раскалывая поместное дворянство по вопросу об откупе, Чернышев облегчал себе путь к проведению царской политики на Дону по земельному вопросу и по вопросу об объеме военной и гражданской власти атамана и войсковых чиновников.

Несмотря на всю дипломатическую увертливость и ловкость Чернышева, недовольство среди донского дворянства росло по мере развертывания работ Донского комитета. Осенью 1819 г. Чернышев, будучи в Петербурге, сделал в этом направлении какие-то серьезные представления Александру I, в результате чего явился знаменитый в истории донского движении 1820 г. рескрипт 10 ноября 1819 г. на имя Денисова. В нем Александр между прочим напоминал Денисову, что он, "как начальник края, ответствующий за благоустройство и порядок в войске", "конечно, не позволит... распускать неправых толков людям неблагонамеренным и упредит всякое с сей стороны беспокойство в войске благоразумными внушениями об истинной цели занятий комитета".

Это предупреждение было направлено, конечно, не против казаков, с которыми правительство заигрывало и во имя, якобы, интересов которого вело кампанию против дворян-старшины; оно разумело несомненно "неправые толки" среди дворян, выступления которых в какой-то форме опасались в то время настолько, что Чернышев решился прибегнуть к воздействию на помещиков рескриптом Александра.

Пользуясь расколом донского дворянства на мелкие партии и содействуя этому, Чернышев в то же время старался привлечь к себе казаков. Чернышев все время апеллировал к необходимости обеспечить благосостояние казаков, оградить их от произвола и влияния старшины. Нечего говорить, что это были демагогические приемы, выставлявшие правительство якобы защитником интересов казачества.

Представляя себе довольно отчетливо настроения различных групп донского войска и удачно лавируя между ними, Чернышев, по-видимому, плохо разбирался в настроениях крестьянства. В 1819 г. Чернышев очень оптимистически смотрел на спокойствие крестьян. Когда в комитете зашла речь о желательности произвести общую перепись донского населения, он счел преувеличенными опасения помещиков, что перепись вызовет крестьянские

волнения. "Народ вообще тих, - писал он по этому поводу, - и коль скоро будет предварен о причинах оной (переписи - И. И. ), не покажет никакого беспокойства"⁹ . Чернышев не учитывал, какой пороховой погреб представляло донское крестьянство и какой взрыв последует меньше, чем через год, под влиянием слухов о том, что правительство берет крестьян под свою защиту и желает освободить их от крепостной зависимости. Этим, по-видимому, объясняется неудачная попытка его поставить в комитете вопрос об ограничении прав донских помещиков "точными правилами". 10 ноября 1819 г. последовал рескрипт Александра I на имя Денисова. "Я не могу не поставить Вам при сем случае на вид, - писал Александр Денисову, - множество жалоб в настоящем управлении войска донского, доходящих к правительству от крестьян, поселенных на войсковой земле. Жалобы эти, вероятно, происходят от жестокого обращения с ними помещиков и непомерного изнурения работами, - обстоятельство, заслуживающее всю внимательность правительства, и я надеюсь, что Вы употребите все вверенные Вам способы для искоренения сего зла и займетесь в том же комитете рассмотрением оного".

Получив 1 января 1820 г. от Чернышева рескрипт от 10 ноября, Денисов, по его совету, "во избежание неправильных толков", немедленно принял меры для собрания сведений о всех случаях так называемых "злоупотреблений" крепостным правом и широкого осведомления дворян о выдвинутом против них обвинении. На другой день по получении рескрипта он внес его в комитет, чтобы через него истребовать от Войсковой канцелярии и сыскных начальств сведения, есть ли жалобы от крестьян, о которых говорилось в рескрипте. Встретив здесь противодействие со стороны Чернышева, Денисов 4 января обратился с этим же непосредственно в Войсковую канцелярию и к прокурору, а так же с предложением разведать, не нарушают ли где помещики закона о трехдневке и "не делают ли утеснений крестьянам, дабы немедленно принять меры к прекращению таких поступков". Он предложил также строжайше внушить через сыскные начальства и окружных депутатов всем без изъятия помещикам, чтобы они не смели обременять крестьян своих работами и обращаться с ними жестоко под опасением суда по законам.

2 января Денисов обратился к войсковому депутату Карпову 2-му с отношением N 19, в котором изложил кратко рескрипт от 10 ноября и предлагал внушить помещикам через окружных депутатов, чтобы они соблюдали трехдневку и не выходили из "законных" рамок в своих отношениях с крестьянами.

Карпов 2-й получил это отношение 5 января и 10-го обратился к окружным депутатам с соответствующим циркулярным отношением. Последние, в свою очередь, в конце января разослали отношения ко всем помещикам, где внушали им, по словам Чернышева, чтобы они "жестокого обращения и непомерного в противозаконном употреблении их (крестьян - И. И. ) в свои работы изнурения и угнетения ни в какое время не делали, а кольми паче не обременяли никакими излишними налогами и сверх указанного времени работами, дабы жалобами от крестьян не навлечь на себя неприятных последствий и. невыгодных для целого войска мнений". Депутаты предупреждали при этом, что они обязаны следить по округам за исполнением этих предписаний и доносить войсковому атаману о всяком уклонении от них "для принятия зависящих к пресечению такового зла способов и поступления с виновными" по закону. По словам Чернышева, депутаты помимо рассылки таких циркуляров ожидали от каждого помещика осо-

⁹ "Сборник исторических материалов, извлеченных из архива с. е. и. в. канцелярии", вып. VIII, с. 284.

бого уведомления. Кроме того Денисов, по словам Чернышева, созвал к себе всех "лучших" помещиков, "находящихся в городе, объявил им помянутый рескрипт и внушал об ответе за нарушение оного в рассуждении крестьян".

Как видим, Денисов принял все меры, чтобы довести до сведения помещиков о недовольстве Александра I и обвинении их в злоупотреблении помещичьей властью. Широкая огласка рескрипта 10 ноября должна была привести к возбуждению недовольства широких кругов донской старшины против Александра I, объединяя в этом недовольстве как поместных, так и беспоместных, которые как дворяне имели право владеть крепостными.

Отношение Денисова к Карпову и рескрипт от 10 ноября быстро сделались достоянием широких масс донского крестьянства и вызвали толки среди него. Крестьяне уловили в заключительных строках рескрипта, что власть помещиков над ними хотят немного урезать, и это было ими истолковано в смысле ее полного уничтожения. Впоследствии Александр I, Чернышев и ряд современников обвиняли Денисова в том, что он сознательно принял меры для огласки рескрипта 10 ноября, желая возбудить крестьян и, вызвав движение среди них, затруднить действия правительства. Они были склонны видеть в Денисове и его сторонниках чуть ли не главных виновников и возбудителей движения донских крестьян 1820 г.

Денисов, его сторонники, даже сам Чернышев, который также не проявил особой энергии в "усмирении" крестьянского движения 1820 г., на первой стадии, не учли возможности развития движения из единичных выступлений отдельных групп в массовое, захватившее десятки тысяч крестьян и обратившееся в общедонской пожар, начавший распространяться и за пределами Земли войска донского. Вряд ли надо доказывать, что донской помещик Денисов меньше всего мог желать подобного взрыва восстания. Не могли этого желать и остальные помещики - старшина, имевшие крепостных. Если старшина, с Денисовым во главе, вначале с некоторым злорадством смотрела на выступления крестьян в связи с разнесшимися слухами, что Чернышев явился на Дон с намерением освободить крестьян и царь желает дать донским крестьянам волю, то, по мере перерастания крестьянских волнений в восстание, она всеми силами готова была содействовать "усмирению" крестьян и молила Чернышева о защите и помощи.

Как ни велико было распространение копий "отношения" Денисова к Карпову и рескрипта 10 ноября среди волновавшихся крестьян, все-таки со стороны Чернышева было преувеличением придавать ему исключительное значение в донском движении. "Отношение" Денисова и рескрипт от 10 ноября были не единственными документами, которые в представлении крестьян претворялись в освободительные акты. Для обоснования права на волю крестьяне и их ходатаи привлекали всевозможные "указы", где находили хотя бы тень возможности истолковать их в сторону получения воли.

II

Движение, охватившее десятки тысяч крестьян на Дону в 1820 г., имеет своим началом крестьянское движение на реке Салу в 1818 и 1819 гг. Уже тогда основным требованием крестьян была воля, уверенность в получении которой бурно проявилась в 1820 г.

Первоначально движение выразилось в подаче "всеподданнейших" прошений. В 1818 г., при проезде Александра I через Землю войска донского, ему было подано два прошения: первое - Ковалевым, крестьянином донских помещиц Ефремовых; второе - Сорокиным от имени крестьян

пяти сальских слобод, принадлежавших наследникам атамана гр. Платова, Мартынова, А. Иловайской, Орловой и Несмеяновой.

Прошение Ковалева известно нам лишь в изложении министра юстиции. Ковалев говорил не только о крестьянах Ефремовых, но вообще о помещичьих крестьянах, измученных помещичьими работами. Ковалев просил разрешения объехать помещичьи слободы для приглашения людей на царскую службу.

В прошении Сорокина говорилось об угнетении помещиками крестьян пяти слобод. Но это прошение впоследствии крестьяне не признавали за настоящее или заявляли, что и в нем они также предъявили права на волю. Их точку зрения и желания выражало прошение от 16 августа 1818 г., которое они послали по почте и которое, видимо, не дошло по назначению; впоследствии оно было найдено среди черновиков и движения не получило. После этого прошения крестьянские ходоки, Васильченков и Шляховый, в течение 1818 - 1819 и даже 1820 гг. подали ряд прошений, но основным прошением, на которое они ссылались в последующих и на которое крестьяне ждали ответа, было прошение от 16 августа 1818 г.

В этом прошении свое право на волю крестьяне обосновывали каким-то указом Павла I и указом 22 апреля 1818 г. в Войсковую канцелярию. В прошении указывалось, что последний указ "поднесь не опубликован", ибо верхушка донской старшины "опасается... дабы ей не лишиться тех. людей, коими она незаконно владеет". Из полученной крестьянами копии указа они узнали, что указ прислан из Сената в Войсковую канцелярию "ищущим вольности, кои женаты на казачьих дочерях и вдовах, кои приписаны за разными помещиками", т. е. задонской старшиной. В этом и каком-то другом указе, который крестьяне не называли, повелено, "дабы не смели господа помещики их удерживать за собой и отягощать их своими работами". Крестьяне жаловались, что в действительности помещики не только не освобождают их, но "еще большими работами нас обременяют". Обременяют работами и тех, "кои вольно зашедшие малороссийские казачьи сыны, во оном числе дворяне и поляки". "Вольнозашедших" разного званья людей "лестью и обманом поприписывали": "тогда они господа помещики обнадеживали и уверяли нас не отягощать никакими работами и податьми". Старшина теперь противится "высочайшим указам" и не желает освобождать этих вольных людей, обманом приписанных к помещикам. Мало того, помещики "и по одиночке друг другу продают и в рекруты кому надобно тоже продают, словом сказать бедным народом, как скотом, торгуют... несносною барщиною и оброком отягощают и изнуряют нас до бесконечности".

Как видим, здесь дана краткая история донских крестьян, их поселения на землях донской старшины, которая приманивала их разными льготами. Составитель прошения почти не останавливается на причинах ухудшения положения крестьян и указывает только на раздробление имений по наследственному праву. Громадная слобода Городищенская, принадлежавшая, по словам Васильченкова, раньше Мартынову и имевшая 1240 д. м. п., по смерти гр. Платова весной 1818 г. перешла к многочисленным наследникам, которые разделили ее на 9 частей. Этот раздел сопровождался, по словам ходока, "отлучением сынов от отцов, дочерей от матерей, брата от брата" и переселением в другие места, отчего "бедные жители пришли в крайнее разорение". Между тем до раздела и переселения многие жители Городищенской "на казачьих (дочерях и вдовах - И. И. ) женатые и вольно зашедшие разного званья были достаточны в своем имении, т. е. в хлебопашестве и в скотоводстве".

В прошении Васильченкова говорилось не только об экономическом угнетении крестьян и неправильном закреплении свободных людей, доброволь-

но поселившихся на землях донской старшины. Здесь шла речь вообще о том, что донская старшина, как и встарь, должна довольствоваться жалованьем и доходами от земледелия, скотоводства и пр., без эксплуатации труда "приписных крестьян". "Их (донских помещиков - И. И. ) прадеды и деды не имели крестьян и приписных за собой, - писал Васильченков, - и служили верою и правдою российским государям, пользовались выгодами и довольны были жалованьем, как и ныне верного черноморского войска гг. чиновники не имеют крестьян и приписных, довольны жалованьем и хлебопашеством, скотоводством и рыболовными заводами, равно как и донские" помещики "такими же выгодами пользуются, следовательно им приписные не нужны будут". Как видим, Васильченков говорил о приравнении донской старшины к положению чиновников черноморского войска, не имевших права владеть крестьянами. Он указывает и путь к тому: царь может указом "формально от всех отобрать приписных, коими они незаконно владеют... на коих не имеют ни документов, ни же купчих, ни крепостей". По мнению составителя прошения, царь уже издавал ряд указов для освобождения донских крестьян, но донские помещики "противились указам и не хотят нас освободить". "Многажды, - пишет он, - прежде сего присылаемы были из Петербурга в Войсковую канцелярию с высокомонаршими указами, кои, обогатившись от начальников войска донского, возвратились обратно, а начальники Войсковой канцелярии указы скрыли, кои и по днесь забвению преданы".

Таким образом крестьяне выдвигали против донской старшины обвинение в сокрытии царских указов и подкупах командируемых на Дон чиновников. Они просили поэтому прислать вновь "указ о вольно ищущих свободы с нарочитым и верным человеком".

В этом прошении отразилось credo донских крестьян относительно своего прошлого, настоящего и будущего. В прошлом они считали себя вольными поселенцами, осевшими на землях донской старшины на определенных условиях, не теряя свободы и не прикрепляясь к ним; в настоящем они считали себя неправильно закрепленными за помещиками и эксплуатируемыми ими; они выражали твердую уверенность, что в будущем царь даст им возможность сделаться или казенными поселянами или казаками, а донскую старшину посадит на жалованье, лишит ее права пользоваться трудом, крестьян, как своих крепостных. При такой постановке вопроса для крестьян было безразлично устранение тех или других частичных злоупотреблений властью со стороны отдельных помещиков. В прошении сальских крестьян вопрос был поставлен перед Александром четко и ясно: нужно уничтожить крепостную зависимость донских крестьян от донских помещиков-старшины, которые могут быть поставлены в положение чиновников черноморского войска. Донские же крестьяне по самому происхождению своему не могут быть крепостными.

По прошениям Ковалева и Сорокина были произведены местные обследования; кроме того из центра был прислан чиновник министерства юстиции Поспелов, который обследовал положение крестьян помещиц Ефремовых и крестьян слободы Орловки, откуда был родом Васильченков, подавший прошение от 19 октября 1818 г. (расследовать которое было поручено Поспелову). В этом прошении Васильченков жаловался на действия начальства при "усмирении" крестьян в 1818 г.¹⁰ .

Расследование крестьянских жалоб в сальских слободах, производившееся летом 1818 г. местными чиновниками, натолкнулось на сопротивление крестьян. Крестьяне слобод Орловки, Несмияновки и Сальской-Горо-

¹⁰ Обследование по всем этим прошениям дает довольно красочный материал о положении донских крестьян накануне движения 1820 г.

дищенской отказались отвечать на вопросы обследователей до получения ответа на прошение от 16 августа; приказчики, атаманы, писари из страха перед крестьянами также не давали объяснений. Крестьяне отказались от представления людей для проверки данных ревизий, производившейся в то время. 18 августа управитель ел. Городищенской помещицы Яновой сообщал, что крестьяне оказывают "неповиновение" при исполнении господских повинностей. Волнения росли "с большим почти ежедневно усугублением". Крестьяне самовольно сменили атамана, заменив его своим, и остались после того "в полном своевольстве". "Господские работы во всех хозяйственных предметах остановились", жаловался управитель. "От небрежения" погибло до 50 десятин "господского" хлеба.

Крестьяне собирались на сходки, рассылали гонцов в Бахмут и Ростов и не желали повиноваться не только управителю, но будто бы и всякому, кто был бы прислан от правительства. Для подавления движения Войсковая канцелярия командировала своего члена, Родионова 2-го, дав в его ведение полк казаков с двумя орудиями. Сделано это было из страха перед ростом движения и числом участников - в пяти слободах числилось 2433 д. м. п. Наличие целого полка и орудий мало устрашило крестьян. Дали показания только 30 чел.; остальные были окружены казаками, их держали на площади под арестом. Значительная часть скрылась; их ловили и присоединяли к арестованным. В конце концов дали показания 99 чел., и 150 были преданы суду. Дело разбиралось в спешном порядке. По приговору два 70-летних старика были заключены в тюрьму на 3 и 6 лет, остальные - приговорены к сечению плетьми от 25 до 80 ударов. Несовершеннолетние (от 14 до 18 лет) получили от 25 до 30 ударов розгами. По словам крестьян, число пострадавших от экзекуции было несравненно больше: только в Малой и Большой Орловках 176 чел. подверглось сечению плетьми и 16 - розгами.

В 1819 г. поводом для движения в тех же сальских слободах послужили переселения крестьян из сальских слобод на Миус, на которые указывалось и в прошении от 16 августа. Эти волнения находились в связи с прошениями тех же ходоков Васильченкова и Шляхового. Крестьяне продолжали ожидать ответа на них, настроение их было возбужденным. В течение всего 1819 г. надежды крестьян на благополучное разрешение их просьбы не иссякали. Прибытие Поспелова из центра окрылило эти надежды. Бодрое настроение ходоков даже в тюрьме поддерживало в крестьянах эти надежды. Открытие Донского комитета и прибытие Чернышева, присланного царем, могли еще сильнее возбудить крестьян.

В 1819 г. начались волнения крестьян помещика Кирсанова, полученных им по наследству в сл. Городищенской и частью уже переселенных в его имение на Миусе. В апреле часть переселенных явилась с Миуса в сл. Городищенскую, чтобы забрать "свои домашности". Здесь они, очевидно, попали в гущу слухов и толков, вызванных подъемом движения. Переселенные не пожелали вернуться на Миус; отказались переселяться и те, которые еще оставались в Городищенской. Постепенно началось обратное бегство в Городищенскую уже переселенных на Миус. Это продолжалось в течение лета 1819 г. Сначала кирсановцы действовали обособленно, но 9 августа Денисов сообщал в центр уже о солидарном выступлении в защиту кирсановцев всех крестьян сл. Городищенской, без различия владельцев. Крестьяне заявили судье первого сыскного начальства Агапову, что они не будут слушаться сыскного начальства, а если Агапов приблизится к ним с казаками, то будут драться. Они советовали Агапову скорее уехать от них, что Агапов и сделал. Денисов опасался роста движения, но все же не обрушился на крестьян с военными репрессиями, а предпочел настаивать на скорейшем окончании судебного дела о крестьянских ходо-

ках и расследовании их прошения. Так как требовались новые и новые доследования, расследование затянулось до 1820 г.

О движении крестьян во вторую половину 1819 г. имеются скудные известия. Городищенские крестьяне продолжали оставаться, повидимому, в том же положении, в каком были в июле-августе.

22 ноября Денисов сообщил, что когда крестьянам ел. Городищенской объявили о предании суду их ходоков, крестьяне, несмотря на эту угрозу, еще раз подтвердили, что до решения дела по их прошению они повиноваться не будут. После того крестьяне совершенно отказались от исполнения "господских" работ и самовольно сдавали рекрут по 88-му набору из числа повинующихся помещикам. По-видимому, крестьяне осенью 1819 г. сумели подать новое прошение, и это подкрепило их надежды. В конце 1819 или в начале 1820 г. было подано еще одно прошение Александру I. Вероятно к декабрю 1819 г. относится новое выступление крестьян слобод Орловки и Несмияновки. Когда в Орловку прибыл чиновник для производства доследования, крестьяне бросили господские работы, по-видимому переизбрали вотчинных начальников и заявили чиновнику, что, хотя они имеют претензии к управителю, но устранение притеснений их не удовлетворит; они ожидают воли, а потому никаких объяснений и показаний не дадут. Такой же прием оказали этому чиновнику крестьяне Несмияновки.

В 1820 г. ожидания воли получили новые подтверждения в глазах крестьян. Этими подтверждениями были оглашение рескрипта 10 ноября и меры Денисова, принятые им в связи с указанным рескриптом.

Чернышев, к 1 января 1820 г. вернувшийся из Петербурга в Новочеркасск с рескриптом 10 ноября, нашел сальские слободы, Городищенскую, Орловку и Несмияновку в движении; имея поручение произвести расследование по новому прошению крестьян пяти сальских слобод, Чернышев опасался начать его, чтобы не возбудить крестьян еще более. Уклонился он и от предложения Денисова отправиться вместе с ним в неповинующиеся слободы для "усмирения".

Между тем возбуждение среди крестьян возрастало, питаясь надеждами на удовлетворение вновь поданных прошений и поддерживаясь общением с сидевшими в тюрьме ходоками Васильченковым и Шляховым. Во второй половине января в руки крестьян попала копия отношения Денисова N 19. Это "отношение" было истолковано крестьянами как указ, гарантирующий волю крестьянам, и оно быстро приобрело популярность среди них. Копии с него быстро распространились по сальским слободам и селениям. Тогда же начали циркулировать копии других указов, которые, по толкованию крестьян, обеспечивали им волю.

В конце февраля Чернышев сделал попытку "воздействовать" на крестьян и вызвал к себе 12 доверенных из волновавшихся сальских слобод. После двухдневных "уговариваний" эти доверенные обещали воздействовать на односельчан, но в результате их переговоров с крестьянами последние заявили, что они повинуются лишь богу и государю и к Чернышеву с просьбами о помиловании не явятся.

В конце января 1820 г. движение уже перекинулось на Миус и вызвало волнение в ряде селений. Слух о событиях на Дону быстро проник и в Ростовский уезд. В половине февраля здесь вспыхнуло восстание в селе Лакедемоновке пом. Варвация. Огонь крестьянского движения, вспыхнувший на Салу с лета 1819 г. и с конца того же года разгоравшийся все сильнее и сильнее, уже в конце января 1820 г. перекинулся на Миус, а в феврале-марте пылал в нескольких местах Миусского начальства и в Лакедемоновке Ростовского уезда. В апреле положение на Салу и в прилегающих местностях сделалось

"тревожным". Волнения начали охватывать селение за селением. Весть а выходе указа о воле и о том, что некоторые сальские слободы стали свободными, широкой волной начала расходиться все дальше и дальше. В донесении от 1 мая Денисов тревожно писал: "Ныне дух, толико противный общему покою, час от часу более распространяется". Кроме прежних четырех слобод он указывал на десять селений Донского округа, охваченных тем же движением. Росло движение и на Миусе. Денисов и Чернышев настаивали перед Александром I на принятии энергичных мер для подавления восстания. 28 апреля Александр послал рескрипт на имя Чернышева, в котором поручал ему "усмирение" сальских крестьян и предоставлял всю полноту власти, вплоть до свободного распоряжения военными силами и права немедленного суда и расправы. Денисову предписывалось удовлетворять все требования Чернышева. Чернышев начал с исполнения над крестьянскими ходоками судебного приговора, еще не утвержденного Сенатом.

Первой задачей Чернышев считал усмирение сальских слобод как первоисточника движения. К 16 мая положение, по его словам, было "очень тревожным". Чернышев писал в это время Волконскому, что "дух непослушания... быстро развился повеем помещичьим селением... всякий день почти получаются новые донесения об отложившихся от помещиков людях. Увещания местных властей не действуют ни мало". По словам Чернышева, некоторые из сальских слобод "дерзнули даже обезоружить и бить пришедшие к ним небольшие казачьи команды". К концу мая число неповинующихся селений в I Донском начальстве дошло до 19, не считая охваченных волнениями в то время в Черкасском начальстве, на Миусе и в Ростовском уезде.

16 мая Чернышев уже сообщал о составлении им отряда из трех казачьих полков при четырех пушках для усмирения сальских слобод и об утверждении комиссии под своим председательством для "следствия, суда и расправы".

Отряд получил задание окружить три слободы (Орловку, Городищенскую и Несмияновку), прервав всякие сношения с ними. 19 мая Чернышев лично выехал на место усмирения. По его сведениям, крестьяне готовились к сопротивлению и полагали, что "никто наказать их не смеет и не может". Чернышев послал к ним через сыскное начальство несколько печатных воззваний с призывом покориться, но чтение их не произвело никакого впечатления. Крестьяне сочли все обращенные к ним убеждения за "происки помещиков, домогающихся средством сим удержать их за собою".

Быстрым продвижением войск Чернышев 21 мая занял сл. Орловку и арестовал ее жителей. 22 мая была занята сл. Городищенская, куда привели 100 орловцев для "уговаривания", что не дало никакого успеха. Только зверская расправа сломила восставших крестьян.

Комиссия быстро произвела следствие; приговор, немедленно утвержденный Чернышевым, был приведен в исполнение. Всего было присуждено к телесному наказанию 60 чел.: 9 чел. подверглись избиению кнутом, 41 -плетьми и розгами. Из 10 чел., не подвергнутых телесному наказанию, 4 пошло на каторгу, 4 - в Сибирь на поселение и 2 - в Сибирский корпус (при негодности же к военной службе - в Сибирь на поселение или в крепостную работу). Из подвергшихся телесному наказанию на каторгу в Нерчинск пошли 9 чел., в Сибирь на поселения - 8. Таким образом после Чернышевской расправы 27 чел. из сальских слобод были отправлены в Сибирь. После этого крестьяне в сл. Орловской и Городищенской прекратили сопротивление.

Слух о жестоких расправах при наличии большого количества войск у усмирителей быстро распространился по окрестным селениям, и они одно.

за другим сами заявляли о готовности повиноваться. К 4 июня "усмирение" крестьян в I Донском начальстве было закончено. Чернышев хвастливо писал в рапорте Александру 1 от 6 июня, что край этот в 14 дней был совершенно "успокоен" и "порядок", восстановлен.

Гораздо шире и глубже была борьба в Миусском начальстве по правую сторону Дона, где крепостные крестьяне составляли 52% всего населения. Попытаемся дать картину этого движения, как она рисуется по нашим далеко недостаточным материалам¹¹ .

В рапорте Александру 1 от 6 июня Чернышев сообщал, что в момент получения рескрипта от 28 апреля в Миусском начальстве волновалось уже до 8 тыс. душ в "десяти значительнейших селениях". Однако самый характер движения вначале был сравнительно мирным. Правда, в сл. Мартыновке, где крестьяне подали прошение Чернышеву, еще 11 апреля произошло столкновение между приказчиком и крестьянами на почве нежелания их выполнять общественные работы сверх двухдневной барщины; приказчик был избит крестьянином, и крестьяне не дали арестовать последнего. Тогда же крестьяне переизбрали атамана и десятских. Крестьяне объясняли перевыборы тем, что атаман и десятские брали взятки, подать же прошение Чернышеву побудили их непомерные наказания за невыход на работу, запрещение кормить волов два раза в день и т. п. В начале мая крестьяне ходили даже на барщину, правда, не при полном составе работников.

С середины мая, однако, настроение крестьян изменилось под влиянием слухов об указах, давших волю. Поднималось селение за селением. Мартыновцы уже служили примером для других селений в борьбе с помещиками. Так, в середине мая в сл. Ровенецкой помещицы Орловой крестьяне, послав ходоков доискиваться вольности, отказались от повиновения, ссылаясь на пример Мартыновки. Исполняющий должность судьи Греков, посланный еще 1 мая для усмирения Мартыновки, констатировал в рапорте от 26 мая "мечтательство о вольности", подобно мартыновским крестьянам, не только в сл. Ровенецкой, но и в сл. Исаевке помещицы Исаевой. Заразилась "вольнодумством" и вторая слобода Мартынова-Мариновка, а также третья его слобода - Недвиговка.

Около того же времени начались волнения в сл. Дмитриевке помещика Иловайского. Сначала здесь происходили тайные совещания. 17 же мая крестьяне открыто заявили, что подали прошение о "вольности". Один крестьянин, взяв с собой человек десять верховых, ездил в Мартыновку, чтобы списать какой-то указ. Вернувшись, он переписал единомышленников. Тогда же в громаду явились крестьяне пос. Дубровского и сл. Степаковки помещика Иловайского и присоединились к ним. Несколькими днями позже приказчик Гладкий сл. Зуевки помещицы Иловайской обратился к Грекову за помощью. По словам приказчика, украинские крестьяне этой слободы и пос. Калинового, по примеру соседних селений, 20 мая собрались в громаду, сменили атамана и десятских, переписали самих себя и объявили себя ищущими вольности, послав куда-то соответствующее прошение.

Повидимому, к этому времени крестьяне с разных концов уже начали направляться в Мартыновку и Дмитриевку. Приехав в Дмитриевку, Греков нашел там большое скопление Дмитриевских и сторонних крестьян. "Господские" работы были брошены. На увещания Грекова крестьяне отве-

¹¹ Чернышев в своей переписке давал только более или менее общие указания. Даже об усмирении крестьян у него имелось мало фактов. Более детальные указания об отдельных селениях давал прокурор в своих донесениях министру юстиции. В своих рапортах он приводил донесения начальства и чиновников, командированных для усмирения отдельных, селений; приведены в них также кое-какие прошения и письма.

чали, что "сие не от них первоначально произошло, а от мартыновских крестьян, а по сему... они должны держаться примеру". Помещик Иловайский писал, что его "малороссийские" крестьяне в пос. Григорьевском-Калмиусском отказались от господских работ и "разъехались из домов своих, полагательно, в сл. Голодаевку (Мартыновку - И. И. ) и Дмитриевку для скопища с подобными себе вольнодумцами".

Движение быстро распространялось. Миусское сыскное начальство слало рапорт за рапортом о новых и новых восстаниях в разных селениях и у разных помещиков. Так, 29 мая начальство в один день послало войсковой канцелярии шесть рапортов, не говоря о рапортах Грекова от 29 и 31 мая. Все это говорит о быстроте, с которой распространялось в это время восстание среди крестьян.

Крестьяне пом. Лукьянова вооружились дубинами и держали караул в своем селении. Помещик просил о высылке к нему военной команды, считая, что жизнь его в опасности. В сл. Троицкой крестьяне ломились ночью в дом управителя, грозя его убить. В сл. Степановке крестьяне, узнав, что управитель сообщил об их якобы успокоении, чем, по их мнению, выставил их отступниками от общего дела, явились к нему ночью, выбили дверь, связали его и избили, грозя убить. Так как в это время из Мартыновки, по словам Грекова, разослали нарочных "по всем околичным селениям" для созыва всех крестьян к ним, то степановцы, расправившись с управителем, вместе с крестьянами ряда других слобод, направились в Мартыновку. Сообщая об этом в рапорте от 31 мая, Греков описывает, как, по зову мартыновцев, к ним стекались крестьяне из разных селений. Греков видел, как "в большом количестве, из каждой слободы следуют в Мартыновку каждый с дрючьями", для того, по его мнению, "чтобы в большом их там собрании устоять на своей стороне". В Мартыновку, по его сведениям, сошлось уже несколько тысяч человек.

Так рисуется миусское движение по отрывочным фактам, которые сообщались министру юстиции. Чернышев в своей переписке с Александром и другими лицами изображает движение более резкими, но общими чертами. В рапорте Александру от 6 июня он говорит, что во время усмирения им сальских крестьян он ежедневно получал известия от войскового правительства, что "неповиновение крестьян помещичьих в начальстве Миусском распространяется с невероятной скоростью и, наконец, обнаружилось почти во всех селениях, начальство то составляющих". Многие донские помещики, по его словам, опасаясь последствий "неистовства" крестьян своих, "просили охранить жизнь их с семействами присылкою казачьих команд". "Однако же, - пишет Чернышев, - всех их удовлетворить было невозможно, без видимого ослабления отряда". Ему пришлось советовать "удаляться на время в близлежащие города". Перепуганные помещики следовали этому совету; некоторые помещики по собственной инициативе бежали из имений, лишь бы не встречаться лицом к лицу с восставшими крестьянами. Многие помещичьи хозяйства оказывались покинутыми и помещиками и крестьянами.

"Главное и дерзновеннейшее скопище ослушников, мечтающих о вольности", находилось в сл. Мартыновке, "куда стекались жители прочих слобод в большом числе, бывшие возбуждаемы к своеволию через разосланных от нее поверенных". "В единомысленном союзе буйного своевольства" Мартыновка имела "не только соседственные с нею, но даже и отдаленные селения Миусского начальства и уезда Ростовского".

По словам следственной комиссии, в Мартыновке было организовано "особое собственное управление" под названием "общественная канцелярия". Число скопившихся в Мартыновке крестьян Чернышев определял до 6 тыс. чел. Слухи, дошедшие до екатеринославского вице-губернатора

Шемиота, доводили это число до 10 тыс. А. А. Карасев в своей статье "Донские крестьяне" утверждает, что в Мартыновке собралось "около 20000 человек... с намерением дать отпор вооруженной силе, запасшись дубинами и кольями"¹² .

Чернышеву сообщили, что "подобное сему скопище возмутившихся крестьян находится в другой сл. Дмитриевке, столь же по населению своему значащей и такой же союз со многими другими слободами имеющей". Вожаки движения приводили к присяге всех желающих быть вольными, записывали их имена, уговаривали состоять в одном согласии, брали с них деньги и распространяли среди крестьян копии разных указов, освобождающих, по их мнению, крестьян от крепостной зависимости. Привлекая сторонников и убеждая их стойко защищать полученную свободу, вожаки грозили колебавшимся, говоря, что "кто теперь не даст подписки быть с прочими вольными и останется в подданстве у помещика, - тот будет жестоко наказан и сослан в Сибирь". Крестьянские агитаторы, появляясь в разных селениях, убеждали жителей примкнуть к восставшим селениям, чтобы отстаивать полученную свободу. Крестьяне в общем были настроены бодро и не верили не только воззванию к сальским крестьянам, но и воззванию, выпущенному Чернышевым специально к миусским крестьянам. Среди них циркулировало особое письменное разъяснение, что сальское воззвание к ним не относится и что Чернышев имеет право действовать только на Салу. Другие говорили, что эти воззвания идут от помещиков, и Чернышев старается охранять лишь выгоды последних. Собравшиеся крестьяне и их вожаки готовились к защите. Они были вооружены дубинами, цепами, косами, заостренными кольями, частью даже ружьями. Когда к Мартыновке 31 мая подошел присланный Денисовым для расправы с крестьянами атаманский полк, крестьяне встретили его готовыми к защите. Ночью и днем слободу охраняли караулы. При выездах стояла сильная стража. Вокруг слободы были установлены разъезды. Сотня казаков, успевшая войти в слободу, была вытеснена крестьянами и избежала преследования только потому, что казаки ретировались вплавь через реку Миус. Остальные сотни не были допущены крестьянами в Мартыновку. Полку пришлось отступить и ограничиться тем, чтобы не пропускать в слободу подкреплений людьми и провиантом. Но крестьяне смело делали вылазки против казаков и нападали на казачьи пикеты, заставляя их отступать. Как сообщала комиссия, крестьяне, "по превосходству сил своих", иногда отбивали у казаков следовавшие в слободу транспорты или толпы людей, шедших на помощь к восставшим.

Ген. Богданович, командированный Чернышевым для командования войсками, направленными в Миусский округ, приказал атаманскому полку до сосредоточения достаточно сильных отрядов отступить и ограничиться блокадой Мартыновки. Успешность обороны Мартыновки придавала смелость осажденным, еще более увеличивала ее авторитет среди крестьян, усилила движение и укрепила у крестьян веру в их силы. В результате на поддержку Мартыновки двигались новые толпы из других центров движения.

К 10 июня, когда Чернышев решил перейти в решительное наступление на миусских крестьян, в его распоряжении находились 5 казачьих полков (в том числе атаманский), Симбирский пехотный полк, два батальона лейб-гвардии и 6 пушек. С этим отрядом Чернышев явился к Мартыновке и 11 июня окружил ее. Крестьянам было предложено выйти в поле для выслушания очередных "увещаний" Чернышева. Они отказались, предложив

¹² А. А. Карасев, Донские крестьяне ("Труды донского войскового статистического комитета", вып. I, Новочеркасск 1867 г., с. 84).

Чернышеву самому придти к ним. Чернышев вошел в слободу с двумя батальонами Симбирского пехотного полка, двумя батальонами лейб-гвардии и двумя пушками, стеснил со всех сторон толпу, находившуюся возле церкви, и двинул на крестьян пехоту. При первом движении солдат некоторые из крестьян схватили пики и вилы, которые были спрятаны за оградой церкви, а один из них едва не ранил косой командира полка Рындина. Некоторые крестьяне кинулись на колокольню и начали бросать оттуда вилы.

Чернышев утверждает, что пехота "действовала быстро", крестьяне были выбиты из ограды и обезоружены. Пострадавших, по его словам, не было, за исключением одного крестьянина, разбившего лоб при падении на камень, и двух, подмятых во время давки... Это показание Чернышева, конечно, не соответствует действительности. Из его слов о том, что солдаты были раздражены действиями крестьян, явствует, что крестьяне были вытеснены из церковной ограды после сильного противодействия с их стороны. Карасев, пользовавшийся, по-видимому, устными источниками утверждал, что Чернышев усмирил крестьян "главнейше пушками", из которых "сделал несколько залпов в голодаевских (т. е. мартыновских) крестьян"¹³ . "Холостые выстрелы из орудий, - пишет он в другой статье, - не испугали поселян, только картечь заставила побросать колья, и бунтовавшие разбежались"¹⁴ . Эта картина артиллерийского обстрела почти безоружной крестьянской толпы более соответствует действительности.

Захватив и обезоружив крестьян, Чернышев вывел их из слободы в попе и здесь потребовал от них "смириться" и повиноваться. Два дня длились эти убеждения почти без всякого успеха. Только 8 чел. из 4 тыс. арестованных выразили раскаяние. Тогда Чернышев и Болгарский решились ускорить работу следственной комиссии, "чтобы выделить наиболее виновных и повлиять на крестьян силою наказания".

13 июня Чернышев двинулся с частью отряда к Дмитриевке за 20 верст от Мартыновки. Усмирить ее было важно потому, что она имела влияние на Бахмутский уезд. В Дмитриевке находилось до 1000 чел., среди которых были депутаты от 28 селений. В Дмитриевке также приготовились к защите против войска, но сюда уже долетели слухи о поражении мартыновцев.

Дмитриевцы сами вышли в поле при приближении войск, но из тысячной толпы "повинились" только 20 чел. Чернышев тогда арестовал всю толпу, отделил главных "зачинщиков", занял слободу и отправил всех арестованных в Мартыновку. Там образовался, таким образом, громадный концентрационный лагерь. Он постоянно увеличивался новыми и новыми толпами крестьян, подходивших из разных мест Миусского, Донецкого (где движение, по словам Чернышева, было столь же сильно, как и в Миусском округе), Донского округов, из Ростовского, Бахмутского и Славяносербского уездов Екатеринославской губ. Эти толпы крестьян шли или на помощь мартыновцам, или для того, чтобы узнать у них о воле и получить надлежащие инструкции и копии "указов".

Заняв важнейшие центры движения в Миусском округе, Чернышев обратил главное внимание на движение в Екатеринославской губ. Волны донского движения перекатились в Ростовский уезд еще в феврале, вооруженные выступления наблюдались здесь уже в мае, и движение разгорелось в первой половине июня. В Бахмутском уезде движение началось в первых числах июня и разгорелось в середине этого месяца. В Славяносербском

¹³ А. А. Карасев, Чернышев на Дону ("Исторический вестник", июль 1903 г., с. 227).

¹⁴ А. А. Карасев, Донские крестьяне ("Труды донского войскового статистического комитета", вып. I, с. 84).

оно началось только в половине июня и было подавлено до того, как успело развиться.

Для понимания движения в Ростовском уезде нельзя забывать, что географически и экономически этот уезд был связан с Землей войска донского, хотя административно входил в Екатеринославскую губ. Он окружен был землями войска донского и таким "образом совершенно изолирован от Екатеринославской губ. Через него шли все пути из Земли войска донского к важному для внешней торговли порту Таганрогу, куда направлялась южная, в том числе и донская пшеница для вывоза за границу. Население в Ростовском уезде было однородно с донским населением и связано с последним постоянными сношениями. Писцы, изготовлявшие прошения и копии с указов для донских крестьян, жили преимущественно в Ростове на Дону и в Таганроге. Донские крестьяне постоянно ездили в эти города за советами и указаниями. Поэтому понятно, что Ростовский уезд был наполнен слухами, однородными с теми, которые циркулировали среди донских крестьян. Этим и объясняется то, что здесь, по соседству с сальскими слободами, движение вспыхнуло почти одновременно с миусским движением.

До июня движение ограничивалось, по-видимому, волнением в сл. Лакедемоновке помещика Варвация. Начало июня ознаменовалось почти одновременной вспышкой неповиновения в ряде имений: 2 июня вспыхнуло волнение в ел. Ряженой помещика Коваленского, 3-го в его же соседней слободе Суженой; затем волнение перекинулось в имения помещиков Паламы и Иванова, где сразу приняло характер, однородный с движением на Миусе. Часть крестьян ушла в Мартыновку. Для остальных таким же центром, как Мартыновка и Дмитриевка для миусских крестьян, явилась сл. Ряженая. 5 июня в Лакедемоновке произошло столкновение крестьян с воинской командой, явившейся сюда для "усмирения". 6 июня ростовский земский исправник Палама донес Чернышеву, что неповиновение, проявившееся в слободах Лакедемоновке и Ряженой, разливаясь по другим помещичьим селениям, сделалось общим. Палама писал, что крестьяне вооружались подобно миусским и "пренебрегали всеми увещаниями местной власти". Подобное же тревожное донесение послал 7 июня министру внутренних дел таганрогский градоначальник Папков. Результатом был рескрипт Александра I Чернышеву от 18 июня, поручивший ему "усмирение" и ростовских крестьян. 10 июня для расправы уже выехал "сам" екатеринославский вице-губернатор Шемиот, который вступил 12 июня в личные сношения с Чернышевым. Шемиот держался мнения, что Ростовский уезд сам по себе не представляет опасности, "как окруженный местами, дальнейшей связи с помещичьими селениями не имеющими". Чернышев был с ним в этом солидарен.

В это время волны крестьянского восстания бушевали уже в Бахмутском уезде и начиналось массовое движение в Славяносербском, граничившем со Слободско-Украинской и Воронежской губерниями. Теперь главной задачей господ "усмирителей" была изоляция других губерний от донского пожара. Поэтому в дальнейшем на ростовских крестьян обращали мало внимания, и донесения содержат очень мало сведений о них. Впоследствии Шемиот сообщал, что он "усмирил" в Ростовском уезде 16 деревень с населением свыше 2 тыс. крестьян. Можно думать, что восставших деревень было значительно больше, так как кроме тех селений, куда являлись власти для расправы, было немало таких, в которых движение прекращалось при одних известиях о зверствах карательных отрядов в других крупных селениях.

Первое известие о начавшемся движении в Бахмутском уезде относится к началу июня. Восстание перекинулось непосредственно из Миусского

начальства в селения, лежавшие на границе Бахмутского уезда. 8 июня бахмутский исправник сообщал Чернышеву, что три помещичьих деревни отказались от всякого повиновения. Часть крестьян с дрекольем в руках ушла в пределы Миусского округа, остальные, "учредив из между себя старшин в скопе и заговоре", "запасаются пиками и прочим орудием для самозащиты на случай появления властей для усмирения". Восстание росло под влиянием агитации донских крестьян. Известие о восстании этих трех деревень Шемиот получил уже в дороге. Ему сообщали также, что "сверх сего готовятся еще и прочие селения к таковому же возмущению имея беспрерывную связь с крестьянами, живущими на землях донских". Шемиот ехал "на усмирение", имея в своем распоряжении только 27 солдат внутренней стражи из Бахмута. Ему приходилось ограничиваться привлечением на помощь "надежных" крестьян из казенных селений для того, чтобы прекратить сношения между восставшими селениями. Он предписал также бахмутскому, ростовскому и славяносербскому исправникам расставить пикеты на границе Земли войска донского, чтобы донские крестьяне не могли сообщаться с екатеринославскими.

Движение в это время бурно росло. Мартыновка и Дмитриевка были заняты войсками, но крестьяне продолжали идти из разных мест к Мартыновке. "Обуявшие крестьяне, - писал Чернышев гр. Аракчееву 20 июня, - всюду предались своевольству и, бросив господские и собственные свои работы, сливались в значительные толпы от 500 до 800 человек, и в таких партиях начали подходить к слободе Мартыновке". Чернышев, как мы знаем, захватывал их и присоединял к ранее арестованным. Даже в Миусском начальстве и в части Донецкого восстание, как должен был сознаться Чернышев, продолжало действовать "со всею силою". В Екатеринославской губ. оно разрасталось с неимоверной быстротой. В Бахмутском уезде селение восставало за селением, и Шемиот метался между ними.

Чернышев, напуганный быстрым развитием восстания в тех частях Екатеринославской губ., которые граничили с другими губерниями, быстра двинул в Бахмутский и Славяносербский уезды в распоряжение Шемиота отряд полковника Андриянова. Чернышев думал отрезать восставшие селения от границ Слободско-Украинской и Воронежской губерний, куда могло переброситься восстание и где вследствие большей густоты крепостного населения еще труднее было бы справиться с ним. По сведениям Чернышева, "жители (этих губерний - И. И. ) с беспокойным любопытством взирали на возмутившихся соседей своих и при первой удаче или ненаказанности безумного порыва у них готовы были оному последовать".

К 15 июня в распоряжении Шемиота находилось уже 4 эскадрона Мариупольского гусарского полка и 1 200 казаков под начальством полк. Андриянова с двумя пушками. Оперируя этими силами, Шемиот рассылал казацкие отряды в разные места Бахмутского и Славяносербского уезда" для подавления крестьян и расположил "в виде угрозы" 4 гусарских эскадрона в 4 селениях, с юга на север, что могло играть роль некоторой изоляции Славяносербского уезда от Бахмутского, где движение было сильнее.

22 июня, когда Шемиот думал, что он уже покончил с "усмирением" крестьян Бахмутского и Славяносербского уездов и может направиться в. Ростовский уезд, получилось известие, что в отдалённом углу Славяно-сербского уезда, вблизи границы Воронежской губ. вспыхнуло восстание в четырех селениях, расположенных по Донцу. Шемиот поспешил туда. Однако адъютант Чернышева Бутягин, "усмирявший" еще шесть деревень в том же районе, сообщил Шемиоту, что нашел остальные селения граничащие с Воронежской губ., в полном спокойствии.

Покончив с крестьянами Бахмутского и Славяносербского уездов, Ше-

миот направился в Ростовский уезд. Здесь к этому времени держалась лишь Лакедемоновка. К 3 июля было сломлено и ее сопротивление.

Быстрота, с которой шел разгром восстания, объясняется в значительной степени падением Мартыновки и Дмитриевки. После занятия Мартыновки 11 июня комиссия усиленно работала над окончанием следствия. К 19 июня оно было окончено, и в этот же день был приведен в исполнение приговор над главными вожаками Мартыновки. По этому приговору 5 чел. были подвергнуты избиению кнутом, 17 - плетьми и 1 - розгами. Из них 17 чел. пошли на каторгу, в Сибирь на поселение и в солдаты. Даже во время этой расправы вся масса арестованных держалась стойко. Присутствовавшие крестьяне несколько раз протестовали, начиная кричать, и "приходили в движение", писал Чернышев, "но тотчас остановлены были деятельностью командовавших войсками". Видя героическую стойкость крестьян, Чернышев отделил мартыновцев от крестьян, принадлежавших к другим селениям, и начал запугивать их рассказами о зверской расправе в других селениях. Удаление из среды мартыновцев более влиятельных и энергичных среди них, изоляция от главной массы арестованных крестьян, а, быть может, и самая картина кровавой расправы подействовала на них. Они согласились повиноваться. В тот же день согласились повиноваться и остальные крестьяне.

Покончив 19 июня с экзекуцией в сл. Мартыновке, комиссия 21-го перенесла свою работу в сл. Дмитриевку. Здесь она приговорила к телесным наказаниям 14 чел. Комиссия "работала" также в ряде других слобод, привлекая к суду в каждой из них тех крестьян из окружающих селений, которых она считала наиболее "виновными". По словам Чернышева, следственная комиссия подвергла истязанию во всех этих слободах, включая Мартыновку и Дмитриевку, 88 человек. Но эта цифра несомненно преуменьшена. По списку, доставленному министру внутренних дел Денисовым и относящемуся, по-видимому, только к селениям Миусского округа, количество крестьян, подвергнутых телесным наказаниям, равнялось 217 (избиению кнутом было подвергнуто 6 чел., плетьми - 150 и розгами - 61). Из них отправлено в каторжные работы 6 чел., в Сибирь на поселение - 18, в работы на Луганский литейный завод - 66 и отдано в солдаты в Сибирский корпус 3 чел.

Слухи о падении Мартыновки и об отказе мартыновцев от борьбы за волю быстро разнеслись по Миусскому и другим донским округам, а также по Бахмутскому, Ростовскому и Славяносербскому уездам Екатеринославской губ., и восставшие селения под их влиянием стали соглашаться на повиновение. В начале июля уже все было "спокойно". К 10 июля окончила свою палаческую работу и следственная комиссия. Екатеринославское дворянство письменно засвидетельствовало Чернышеву свою благодарность за "спасение имуществ и водворение тишины и порядка" в губернии. Донские помещики в июле же 1820 г. в письме Александру I выразили свою признательность за "восстановление повиновения" своих крестьян. Александр осыпал участников "усмирения" наградами, а Чернышеву выразил исключительное благоволение, наградив его орденом Александра Невского.

Награды Чернышеву и зверские репрессии, примененные при подавлении движения, объясняются тем страхом, который внушало господствующему классу разраставшееся восстание. Пример движения Пугачева не был еще забыт. Опасение, что движение может перекинуться на другие губернии, неоднократно повторяется в донесениях Чернышева. Шемиот также признавал, что движение "могло удобно и легко водвориться по соседственным с Воронежской и Слободско-Украинской губерниям". По его мнению, "единообразные мысли, обычаи и виды легко соединили бы

возмечтавших о вольности жителей всего полуденного края", если бы не меры, принятые Чернышевым. Ланжерон писал Александру, что если бы не меры Чернышева, то "зло могло бы быстро охватить большое пространство страны"; по его мнению, "опоздание на несколько дней имело бы величайшее значение". Несмотря на признаки революционного настроения крестьян, несмотря на следы организованности их и попытки наладить свой порядок в тех пунктах, где им удалось на время оказаться хозяевами положения, движение 1820 г. таило в себе черты, которые обрекали его на неудачу. Сосредоточение значительного числа войск не дало восстанию развиться. Хотя Шемиот отмечает признаки военной организации среди крестьян, все же она была слишком незначительна, чтобы противостоять казачьим частям и регулярным войскам под начальством Чернышева. Казаки не стали на сторону крестьян. В донском движении не было военного ядра, хотя бы иррегулярных войск, которые могли бы противостоять правительственным. Крепостное крестьянство, количественно незначительное в тех местах, рассеянное по селениям, расположенным далеко одно от другого, было слишком распылено и изолировано. Мешали успеху и царистские утопии крестьян, представлявших царя защитником крестьянских интересов, веривших, что он признает или признал их права на волю, и не желавших сойти с почвы "законности", хотя бы и своеобразно ими понимаемой.

Страх, испытанный Александром перед массовым движением крестьян на Дону, отразился как на его общей политике по отношению к крестьянам, так и на его донской политике. По крайнем мере не видно следов, чтобы Донской комитет или Чернышев после "усмирения" крестьян в 1820 г. занимались выработкой "твердых правил", регулирующих взаимоотношения между помещиками и крестьянами. Один намек на необходимость выработать меры к предупреждению жестокостей и притеснений крестьян со стороны помещиков, намек, сделавшийся известным крестьянам, превращен был слухами в решение правительства освободить их от крепостной зависимости, что крестьяне стали осуществлять явочным порядком. Распространение движения на уезды Екатеринославской губ. напомнило правительству, что в одинаковом положении с донскими крестьянами находятся и крестьяне других губерний. Продолжавшееся закрепощение пришлых крестьян путем записи при ревизии было уделом крестьян ряда южных губерний. Здесь, как и на Земле войска донского, росла эксплуатация крестьян как результат развития помещичьего хозяйства. Сговорчивее сделалось после 1820 г. и донское дворянство. Сохранив за собой крестьян, оно уже не пыталось громко протестовать против изъятия земель из его владения. Так, и правительство и донское дворянство отступили перед опасностью крестьянского восстания.

В связи с этим стоит принятие Александром по отношению к крестьянскому движению вообще целой системы репрессивных мер. После 1820 г. он окончательно перешел к открытой резкой проповеди "усмирения прежде всего".

Любопытным документом этого рода явился секретный циркуляр министра внутренних дел от 10 июля 1820 г. В нем не говорится прямо, что он издан по поводу донского движения. В начале его имеется лишь общая ссылка на строгие меры при "открывающихся неповиновениях" вообще и в том числе "в недавнем времени на землях Войска донского и в уездах Ростовском и Бахмутском Екатеринославской губернии", где "зачинщики неповиновения были взяты, преданы на месте суду и по наказанию сосланы в Сибирь". Здесь даже не упомянуто о движении в Славяносербском уезде. В этом циркуляре Александр устами министра внутренних дел заявлял,

что "неповиновения не должны быть терпимы, какой бы ни был источник оных". Они "должны быть немедленно пресекаемы, буде можно, мерами кроткими, а в необходимости, мерами военного понуждения". О том, как выглядели эти "кроткие меры" на деле, уже сообщалось выше.

Влияние циркуляра от 10 июля 1820 г. сказалось особенно ярко и резко в движении, охватившем в 1820 г. многие местечки Гродненской и отчасти Минской губ. Там этот циркуляр создал своего рода эру в ходе крестьянского движения. До него власти еще от случая к случаю занижались расследованием крестьянских жалоб. После циркуляра 10 июля в Гродненской и Минской губ. начинается вакханалия "усмирений". Даже земские исправники при первой вспышке неповиновения требуют военных команд и производят зверскую расправу с их активной помощью.

Ссылки на циркуляр 10 июля неоднократно встречаются и в других делах в крестьянских волнениях после 1820 г. Наконец, напомним указы 1822, 1823 и 1824 гг., восстановившие право помещиков ссылать крестьян в Сибирь на поселение по своему желанию без зачета за рекрут, без всякого расследования судебными органами крестьянских проступков и без ограничения лет ссылаемого. Так ответили крепостники и их царь на крестьянские восстания 1820 г.

Публикатор:

Постоянная ссылка для научных работ (для цитирования):

Найденный поисковым роботом источник:

Автор(ы) публикации - И. ИГНАТОВИЧ:

Комментарии: