Введение

Идеи, высказанные в этой статье, были сформулированы в результате эмпирического исследования, проводившегося в аргентинской провинции Неукен¹. Исследования проводились в следующих местах заключения: учреждение N 9 Федеральной службы наказания, расположенное в г. Неукен²; учреждения N 11 и 16, соответственно тюрьмы для мужчин и женщин, входящие в систему тюремных заведений провинции Неукен и также расположенные в столице провинции; учреждения N 23 и 25 в городах Сан-Мартин-де лос-Андес и Хунин-де лос-Андес, находящиеся в провинции Неукен. Тюремные учреждения, находящиеся в ведении провинциальных властей, охраняются сотрудниками провинциальной полиции и не имеют до сих пор собственного штата тюремных служащих. Напротив, учреждения, входящие в систему Федеральной службы наказании, охраняются сотрудниками, состоящими непосредственно в штате этой организации.

Отдельные этапы исследования финансировались Секретариатом по науке и технологиям Университета Буэнос-Айреса, Национальным советом по науке и технологиям (CONICET) и Национальным агентством развития науки и технологий.

В 2000 г. общее число заключенных Федеральной службы наказания составляло 7146 человек (вместе мужчин и женщин), из которых 4043 находились в предварительном заключении, а 3103 - отбывали наказание. В 2003 г. большинство заключенных в учреждениях Федеральной службы проходило по статьям, связанным с преступлениями против собственности и распространением наркотиков.

Численность заключенных в Неукене достигает 700 человек (в том числе - 30 женщин) из общего населения 500000 человек.

Беатрис Калински - антрополог, получила ученые степени магистра и доктора социальных наук в Университете Буэнос-Айреса. В настоящее время - преподаватель и научный сотрудник Института антропологических исследований при факультете философии и литературы этого университета. Она также является научным сотрудником Национального центра научных и технологических исследований (CONICET). Ей принадлежит ряд работ, посвященных использованию антропологии в других областях знания, прежде всего, в сфере криминологии и уголовного права. В настоящее время Беатрис Калински возглавляет исследовательский проект по проблемам женской преступности. Она - руководитель проекта в региональном центре междисциплинарного изучения преступности, созданном в городе Хунин-де лос-Андес, провинция Неукен, Аргентина. E-mail: beka@cotelco.com.ar.

стр. 185

Официальная информация Управления учреждений заключения содержала следующие данные на конец 2002 г.:

Предметом исследования были разные аспекты жизни в тюрьме: повседневные практики, физические и символические следы заключения, оставленные на телах и в сознании осужденных, восприятие тюрьмы как заслуженного или несправедливого наказания, отношение заключенных к праву и обстоятельствам, приведшим их к заточению, оценка ими своей вины и наложенного наказания, как правило, растянутого во времени, в течение которого они, как предполагается, должны быть "реабилитированы" для жизни на свободе.

Наше исследование носит конкретный характер и сосредоточено на изучении непосредственно тюремных учреждений, хотя период заключения является лишь одним из этапов долгого процесса, который начинается преступлением и завершается, к счастью, окончанием срока заключения и обретением свободы в обществе за стенами тюрьмы. Мы прослеживали судьбы отдельных заключенных на протяжении 8 - 10 лет, извлекая разнородные данные. Таким образом, важнейшей задачей нашей работы в тюрьмах было изучение не тюрьмы как таковой, но, прежде всего и главным образом, отдельных индивидов, которые были приговорены к заключению и должны были отбыть его в стенах тюрьмы.

Вместе с тем включение такой замкнутой институции (Goffman, 1961) как тюрьма в круг полевых исследований и научного интереса приводит к непроизвольному расширению объекта изучения. Прослеживая существование заключенных системно и в долгосрочной перспективе, приходится сталкиваться не только с возникновением вопросов и сомнений относительно собственной работы, но и с появлением естественной потребности рассматривать конкретные судьбы тех или иных мужчин и женщин в перспективе антропологических последствий. Иначе говоря, вопрос "почему он (или она), а не я?" регулярно возникал на протяжении исследования. Ответы на него были самыми разными. Прежде всего, мы сосредоточились на жителях сельских регионов, которые были повинны в преступлениях, типичных для данной социальной среды. Затем обратились к проблеме женской преступности, которая в ряде случаев подразумевала преступления, оцениваемые как типично "женские" (главным образом, детоубийства, убийство мужей и "преступления на почве страсти"), однако в дальнейшем мы были вынуждены изучить гипотезу о том, что, вероятно, существовавшая в отдельные периоды истории типично женская преступность ныне ушла в прошлое, уступив место преступлениям, ранее считавшимися "мужскими", прежде всего, связанным с покушениями на собственность и наркотраффиком.

Антропологическое исследование современных форм реабилитации преступников, а именно в этом качестве официальные инстанции трактуют современную тюрьму, привело нас к выводам, которые в своей совокупности доказывают несостоятельность подхода, основанного на системе правил, не имеющих ничего общего с жизнью на свободе и целью которых по-прежнему остается разрушение морального стержня человека - той основы, которая заставляет его действовать, думать и воспринимать мир тем, а не иным образом.

Необходимо указать на следующие различающиеся категории заключенных:

- те, кто в силу определенных причин избрал преступную жизнь;

- те, кто не делал сознательного выбора, однако избрал преступление как способ существования более прибыльный, чем законопослушное поведение;

- те, кто совершил преступление под напором трагического стечения обстоятельств.

стр. 186

Некоторые из наших выводов не нуждаются в специальном обсуждении: задача реабилитации не более чем прикрытие для институализированной мести; содержание в заточении с целью подготовки людей к жизни на свободе - не более чем логическое противоречие; идея заключения как эквивалентной формы расплаты за то, что человек совершил, всего лишь скрывает истинную цель, а именно, подавить волю индивида в надежде на то, что он будет придерживаться навязанному ему образа социальной жизни и оказавшись на свободе; строгое соблюдение правил тюремного распорядка воплощается в ложной системе балов, поощрений и наказаний и приводит к нарастанию внутренних конфликтов, нередко заканчивающихся мятежами, убийствами и побегами. Сами места заключения, которые рядом направлений социальной мысли определяются как "терапевтические", на деле предстают в прямо противоположном качестве: думается, что в них наименее защищенными остаются самые уязвимые личности, которые прилагают значительные усилия, чтобы скрыть это и, как правило, заканчивают публичным разоблачением в самых драматичных обстоятельств. "Ясная" идея о том, что в конечном счете преступления совершаются в результате свободного и обдуманного решения и планируются в мельчайших деталях, игнорирует многообразную и сложную сеть предопределенностей и ограничений, которые довлеют над каждым человеком, однако наибольшее воздействие оказывают на отдельных индивидов или социальные группы. Избирательность системы криминальной юстиции отражается в ее сосредоточенности на "простых, линейных" преступлениях и игнорировании того факта, что преступность охватывает все социальное пространство, а те, кто оказывается в тюрьме, представляют лишь незначительную группу, к которой намеренно приковано внимание с целью скрыть от общества те преступления, которые не подлежат преследованию со стороны государства. Безнаказанность виновников, чрезвычайно опасных, касающихся всех преступлений, с которыми люди, однако, смирились или которые воспринимают как часть естественного порядка вещей, а потому не воспринимают как "настоящие" преступления, должна быть оправдана тем или иным образом. Список примеров подобных преступлений был бы бесконечным.

Следует также отметить, что свой вклад в создание этого искаженного образа вносят по разным причинам средства массовой информации, общественное мнение и политики: страх, чувство незащищенности, групповые интересы и государственная коррупция - все эти факторы подкрепляют уверенность в том, что чем дольше люди будут содержаться в заключении, тем безопасней будет жизнь обычных граждан; чем дольше люди ждут возвращения к жизни на свободе, тем больше они платят за нанесенный ущерб; чем более значителен перечень преступных деяний, тем ближе общество к цели избавления от своих "худших" граждан, не заслуживающих даже причастности к правам, и обязанностям, и лучшее, что может быть сделано, -это исключение их имен из списка тех, кого представляет и защищает национальная конституция ("конституционное гражданство", Prieto Sanchis, 1996).

Конечно, не следует забывать, что все эти люди действительно преступили закон, что существуют жертвы, "их" жертвы, которые под сенью системы правосудия ожидают компенсации своих потерь, утешения, удовлетворения жажды мести и желания расквитаться. Мы полагаем, что эта проблема - идеологическая и эпистемологическая по своей природе, определяется наличием непреодолимой дихотомией жертвы и преступника. Эта дихотомия -обманчива по самой своей природе в силу многих причин: сами концепты жертвы и преступника не имеют точных смысловых границ (Ziffer, 1996), легко меняются местами; никто не предпринимает каких-либо действенных усилий по сближению реальных людей, вовлеченных в конфликт, причем, без каких либо сомнений признается тот факт, что страдания жертвы обладают большей человеческой ценностью, чем мучения преступника, и их даже непозволительно сравнивать. Во внимание не принимаются роль будущей жертвы в развертывании цепи событий (Polk, 1997), невнимание государства к той или иной стороне

стр. 187

конфликта, а также тот факт, что один и тот же человек может быть на протяжении своей жизни в двойственном положении и жертвы и преступника, как одновременно, так и последовательно. Разрушительные последствия такого положения дел сказываются, хотя и по-разному, на обеих сторонах. Все эти обстоятельства предполагают наличие искаженной социальной системы, в рамках которой значим общий знаменатель: внимание, которого заслуживают как жертва, так и преступник.

Антропологический подход

Исследовательский процесс, понятый как социальная практика, включает несколько этапов. Он, таким образом, предполагает несколько уровней: теоретические основания и концептуальная структура; отбор данных с помощью методов, характерных для этнографии (полевые наблюдения, детальные интервью, тематические интервью, истории жизни, обзор вторичных источников, частные исследования); выводы и обобщения, включая раздел практических предложений, поскольку речь идет о такого рода научном знании, результаты которого должны быть социально полезными.

Этот процесс не является линейным, однако, в нем можно выделить отдельные взаимодополняющие уровни, связанные между собой содержательно и информативно, так, что, в итоге, теоретические основания не остаются оторванными от реальности, а эмпирические данные не превращаются в простое собрание анекдотов.

Полевые и конкретные (case studies) исследования в сочетании с принципом региональной спецификации (как во времени, так и в пространстве) устанавливают границы добытой в ходе исследования информации. Результаты исследования базируются на конкретной совокупности данных, следовательно, если бы исследование располагало иной совокупностью данных, его итоги были бы иными. Это позволяет прочертить линию между тем, что известно с некоторой долей определенности, и тем, о чем на самом деле мы ничего не знаем.

Таким образом, параметры регионального исследования, промежуточные понятия и теории, историческая перспектива проблемы, конкретные исследования, переосмысление теории и постоянные отсылки к эмпирическим данным - все эти факторы работают на усиление эпистемологических критериев, определяющих структуру исследования, и придают завершенность процессу изучения, хотя, как в случае с любым научным знанием, эта завершенность и имеет предварительных характер.

Антропология свободна в своем продвижении, преодолевая без замешательства культурные барьеры (Geertz, 1973), поскольку она обладает теоретическим инструментарием для подобной работы, а опыт полевых наблюдений позволяет разобраться в мыслях и мотивах самых разных людей, попавших в поле зрения исследователя, включая тюремщиков и полицейских, избегая опасности того, что выводы ученых будут искажены в результате этого перемещения по разным социальным мирам.

Из сказанного выше вовсе не следует, что исследователь должен быть нейтрален или вообще отказаться от следования определенным методологическим принципам, идеологическим установкам или этическим нормам: он не может отрешится от своих взглядов, занимаясь полевыми исследованиями, создавая статьи, книги и доклады или оказывая услуги (консультации, экспертные суждения или оценки).

Речь идет, прежде всего, о том, что исследователь может воссоздать самую широкую картину, - "контекст правонарушения" (Kalinsky) - и в итоге может дать оценку геополитической ситуации, порождающей конкретные типы дискурса, которые необходимо сопоставить и упорядочить, а также выработать эпистемологические критерии для оценки их действенности на последнем этапе принятия решений (вынесение приговора, выбор меры пресечения, совершенствование тюремной системы, временное предоставление свободы, помощь при освобождении, досрочное освобождение).

"Контекст правонарушения" - это сложная система разнообразных обстоя-

стр. 188

тельств, в рамках которой совершается преступное деяние (Steffensmeier, Allan, 1996). Речь идет не только о специфических психологических характеристиках обвиняемого и о последовательности определенных событий, но и о мировоззрении данной личности в целом. Оно не начинается и не заканчивается моментом совершения преступления, но предшествовало ему и продолжило свое существование в последующем. Именно признание этого обстоятельства позволяет разработать новые способы интерпретации преступления, используя концептуальную модель "экзистенциального континуитета/разрыва" для изучения личностных и групповых ценностей, которые в конечном счете обуславливают преступное деяние (Kalinsky, Valero, 1997).

О любом преступлении может быть рассказано множество разных историй, каждая из которых имеет право на существование, поскольку исходит от человека, так или иначе лично вовлеченного в события.

"Вину можно поделить и легко переложить часть этой вины на других, легко и быстро. А потому, хотя судьи переложили свою долю ответственности на нас, а также ту долю, которая приходится на систему и на людей вокруг нас, - а разве они не сделали этого? - я по-прежнему не понимаю, что означает правосудие для судей, системы и всех остальных людей. Мы ведь все немного виновны, хотя я согласен, что невинные не попадают в суд.

Никто не учил меня, мне не от кого было узнать, что это такое, жить в обществе. Я думаю, я понял, что это игра, в которой победителем оказывается тот, кто получает больше и отдает меньше. Я был обескуражен, не знал, чего я хочу, и моя жизнь пришла к этому результату. Я могу найти тысячу оправданий, объяснить, но зачем? Чтобы думать хорошо о себе самом? Чтобы заставить других людей согласиться с моим мнением? В любом случае, поздно заботиться и о том и другом.

Я думаю, необходимо сделать что-то, чтобы исправить эту ситуацию, и если что-нибудь и может помочь нам освободить наш разум, - то это образование. Однако, образования как такового, конечно же, недостаточно. Людей, которые еще не сталкивались с системой правосудия, необходимо научить тому, что такое дух общества и насколько важна не столько ответственность, сколько включенность в социальную жизнь. Очевидно, что все, чего мы хотим, - это уйти отсюда, а главное, для чего создано это ужасное место, - чтобы быть уверенными в нашей бесполезности. Все это проистекает от озлобленности и вызывает усталость. Мне кажется, мы подобны мертвецам и, как мертвецы, мы не принимаем жизни, а ненавидим ее, поскольку она не доступна для нас. И что еще могут сделать такие чувства, кроме причинения ущерба всему, с чем они соприкасаются?

Преступления не могут не совершаться, и я это знаю, вот почему я делаю все, чтобы удержаться от них или убедить их держаться подальше от меня. Наказание соответствует моему преступлению. Однако, самые тяжкие преступления я совершил против себя самого. Возможно, преступления звучит слишком громко, это можно назвать повседневными ошибками и прегрешениями. Фактом является то, что шли годы и я не подозревал, что мои ошибки будут иметь последствия, однако неудачи накапливались, пока не превратились в непреодолимое препятствие. Свобода не ограничивается свободой передвижения, и даже возможностью делать то-то и то-то. Свобода во всей своей полноте преодолевает жизнь, которую ты делишь с другими, вы обнаруживаете ее в сфере сознания, и тогда у вас нет другого выбора, как сравнивать, рассуждать и выбирать. Право на сомнение и несогласие - законное право человека"³.

(Записано заключенным, совершившим убийство, в декабре 1998 г. в присутствии надзирателей, находившимся в учреждении N 9 мужской тюрьмы, находящейся в ведении Федеральной службы наказания Республики Аргентина)

Любой чужак в этой среде независимо от того, сталкивается он с фактами непосредственно или просто узнает о них, едва ли сможет в полной мере понять меру жестокости тех или иных происшествий, при-

стр. 189

нимая во внимание специфический образ жизни их участников. Мы имеем дело с мирами, которые отчасти или полностью чужды друг другу, а потому мы должны отказаться от недомолвок и предрассудков, если действительно хотим реконструировать контекст преступления.

Контекст преступления формируется не только факторами культурного характера - множественностью возможных смыслов преступления, которые необходимо реконструировать, но также смысловыми аспектами криминальной юриспруденции, которые необходимо оценить с точки зрения открытости, ясности и доступности для понимания ее интенций. Если подобная прозрачность отсутствует, то необходимо дать им такую интерпретацию, которая не отвергала бы аргументы всех вовлеченных в события лиц (Bosworth, Carrabine, 2001).

Концепт "контекста правонарушения" антропологичен по своей природе, поскольку он предполагает подход к преступлению как элементу универсального образа жизни индивида, с присущей ей экзистенциальной иерархией, элементу, который может логично вписываться в ход жизни человека или, напротив, нарушать, его (Kalinsky, Arriie, 1998).

Антропологические критерии определения объекта исследования

Объект исследования - жизнь, представления, действия, желания, заблуждения, планы, сомнения заключенных - конструировался по мере того, как мы понемногу привыкали к условиям тюремного существования. Это было не просто, поскольку тюрьма - это настоящее "поле брани", на котором все ощущают себя потенциальными врагами тех, кто принадлежит другому лагерю: охрану, заключенных, семьи заключенных, служащих и администрацию и т.п.

Поскольку в провинции Неукен не сформирована собственная тюремная служба, функции тюремной охраны возложены на полицию. Хотя закон N 26660/96, определяющий правила исполнения наказаний, имеет статус общенационального, в нашем конкретном случае именно тюремные служащие из числа полицейских должны выполнять его предписания. В силу того, что полицейские не имеют базовой подготовки в таких вопросах, как обеспечение безопасности, забота о заключенных, права человека, законодательство и т.д., они выполняют свои обязанности, как могут, т.е. неадекватно.

Провинция Неукен, как и вся Аргентина, не осталась в стороне от т.н. "тюремного кризиса". Перенаселенность тюрем, ужасающая инфраструктура и низкий уровень ряда услуг (прежде всего, питания и общедоступной телефонной связи) породили тяжелую ситуацию, характеризующуюся систематическим нарушением прав заключенных - как взятых под стражу, так и отбывающих срок. Тяжесть наказания, связанного с лишением свободы, усугублялось тем фактом, что осужденные отбывали наказание в неприспособленных для этого учреждения и находились под охраной людей, не подготовленных к соблюдению прав заключенных.

Публичная политика, в свою очередь, стремится соответствовать настроениям большинства населения, требующего увеличения сроков заключения, ужесточения тюремного режима и создания более суровых условий жизни для осужденных. В этом проявляется в своем чистом, неприкрашенном виде мстительность большинства в отношении нарушителей закона.

Уголовное право, подобно преступлениям, которые оно сдерживает и карает, можно рассматривать как культурный феномен.

Право - это совокупность формирующихся, используемых и применяемых на практике смыслов. Обращение к Уголовному кодексу не ограничивается процедурой идентификации параметров наказания за конкретные деяния: речь идет о специфическом механизме легитимации социальной значимости системы общественных ценностей, которые идентифицируются в качестве таковых в конкретное время и в конкретном месте.

Также необходимо учитывать, что право - объект интерпретаций, и именно поэтому оно и может быть адекватно обра-

стр. 190

щенным к нему ожиданиям. Оно ни в коей мере не является в чистом виде аксиологической теорией; напротив, право можно рассматривать как арбитра в разрешении конфликтов, возникающих в контексте коллективного социального бытия. Именно в контексте обыденной жизни возникают конкретные правовые смыслы, которые затем спускаются в общество и влияют на формирование общественного сознания.

Право действует и нарушается в публичной сфере, и, следовательно, оно становится объектом интерпретаций членов сообщества, которые апеллируют к закону и к мерам наказания за его нарушение.

Публичная сфера гетерогенна по существу. Знание неравномерно распределено в обществе, и не все его члены имеют сходные представления о социальных правилах, равно как и возможности следовать им в жизни.

Фрагментация социального пространства ведет к образованию линий разрыва и поляризации, в силу чего в нем неизбежно бок о бок сосуществуют различные, нередко прямо противоположные способы интерпретации правовых норм, которые теоретически всеми должны пониматься однозначно и перед которыми, говоря иными словами, мы все должны быть равны.

Любые сведения об этих отдельных социальных группах должны включать информацию о сленге, внешних отличиях, эстетике и способах стилизации во внешней саморепрезентации, которые являются хранилищами коллективных смыслов и репрезентатирных символов членов этих сообществ.

Многие ситуации повседневной жизни, в которых фигурируют преступление и контроль над преступностью, равно как и внешние конфликты, ныне сопутствующие этим ситуациям, скрывают напряжения, возникающие на уровне культурных различий. Различные механизмы конструирования смыслов вступают в открытые взаимные конфликты и каждый из них декларируется как единственно верный способ отражения интересов всего общества.

Антропология с точки зрения своих теоретических и методологических аспектов является такой социальной дисциплиной, которая определяет взаимосвязи сферу культуры с преступлением как социальным деянием в его разнообразных ракурсах, таких как криминализация, преследование людей, наклеивание ярлыков, шумиха в средствах массовой информации, способы защиты, формальный и неформальный социальный контроль, система наказания, лишение свободы по приговорам суда, полицейские и тюремные институты, альтернативные наказания, альтернативные судебные расследования и т.д.

В силу этого появляется возможность определить, изолировать, зафиксировать и сделать общедоступной информацию о различных смыслах, символическом содержании и политических установках, так или иначе присутствующих в правонарушениях, которые лежат в сфере действия системы уголовного правосудия, отличающегося высоким уровнем избирательности, непроницаемости для "непосвященных" и легко поддающегося манипуляциям со стороны лиц, причастных к принятию решений в сферах общественного интереса.

Существуют возможности обнаружить положительный смысл в преступлении и даже в лишении свободы путем апелляции, в частности, к таким ценностям, как ответственность, месть, "сведение счетов", честь, воссоздание (иллюзорное) баланса сил и, даже, стиль жизни что проявляется в отношении к мафии и организованной преступности в целом, а также, на другом аналитическом уровне, пресечение должностных правонарушений.

Однако, к правонарушению применимы и негативные оценки. "Разве я преступник?", "Разве я мог совершить такое преступление?", "Разве я чудовище?", "Я не узнаю себя", "Это как ночной" и другие аналогичные характеристики, даваемые в частных беседах, без участия официальных властей, отражают культурные установки, определяющие восприятие преступления и преступного деяния.

Эти различные оценки преступного поведения не являются свободными, произвольными решениями, обдуманным выбором жизненной стратегии. Они предопределены, в первую очередь, доступом индивидов к материальным и символическим ресурсам, распределение которых, как

стр. 191

правило, неравномерно. Проблема доступа к этим ресурсам, так или иначе, имеет решающее значение.

Антропология, наконец, рассматривает преступление как феномен, определяемый совокупностью взаимоотношений, в которые вовлечены различные участники, в том числе индивиды, институции, публичная политика и социальная терпимость к позициям отдельных сил, продвигающих интересы отдельных социальных групп.

Право - это культурный феномен, а его нарушение - это своего рода социальный и политический ответ на ситуации, в которых право перестает соответствовать всеобщим интересам, либо утрачивается связь представлений об общественном благе или институциональных источников, обеспечивающих процессы коллективной идентификации, с ценностями, ожиданиями и идеологиями.

Относительность социального порядка, права и смысла наказаний - наложенных и приведенных в исполнение - обнаруживается в перспективах, определяемых геополитическим положением людей, групп, сообществ, меньшинств и чужаков.

Хотя мы все равны перед законом, мы не равны в степени нашей защищенности, дающей уверенность, что правовые нормы будут применяться ко всем одинаково. Напротив, мы видим, что уголовные процессы могут быть в высшей степени произвольными, находясь в зависимости от обстоятельств совершения правонарушения, геополитического статуса обвиняемого и ожиданий, сформированных участниками судебных процессов в качестве ответов на вопросы "как должно быть" и в чем состоит отклонение от должного порядка вещей.

Именно при таком подходе антропологический анализ помогает высветить в каждом отдельном случае те условия, при которых указанные обстоятельства вступают в действие. Следуя этим путем, мы можем приблизиться к такому положению вещей, при котором аксиома "равенства перед законом" перестанет быть пустой декларацией и станет более или менее действенным элементом повседневной реальности криминального правосудия и тюремной системы, как ее неотъемлемой части.

Если задача наказания - лишение свободы, то тюрьма служит физическим воплощением этого наказания. Воспринимать эти два феномена как в сущности одно и то же явление - грубая ошибка, а именно восприятие исторической институции как естественной данности.

Антропология - это дисциплина, которая может рассматривать вещи определенным образом, прежде всего, отказавшись от доктринальных подходов, сформированных в соответствии с религиозными, моральными и социальными установками. Во-вторых, она обладает методологическим инструментарием для разработки альтернативных сценариев, в рамках которых одни и те же действия наделяются различным, нередко и прямо противоположным, смыслом. В-третьих, этнографическое исследование позволяет получить информацию из источников иного рода, чем рассказы и субъективные суждения информантов, что заставляет заниматься диалектическим взаимодействием между контекстуальным и повествовательным мирами. В-четвертых, антропологический подход к системе отношений в тюрьмах не только открывает возможность для исследования технических аспектов и вопросов метаязыка, включая анализ некоторых концептов, порожденных тюремным сообществом, равно как и составление социокультурных отчетов, расширяющих угол зрения и привносящих гибкость в легалистский подход, но и, что самое важное, выводит на первый план систему взаимоотношений заключенных с охраной, изучение которых нередко игнорируется ввиду мнимой очевидности этой сферы тюремной жизни.

В действительности, речь идет о весьма специфических взаимоотношениях, в основе которых лежат предрассудки, стереотипы, враждебность, неконтролируемые эмоции, т.е. совокупность факторов, непосредственно влияющих на то, каким образом две стороны оценивают друг друга, находясь на диаметрально противоположных экзистенциальных позициях.

Антропологическая модель, таким образом, открывает возможности для изучения таких аспектов тюремной жизни, которые зачастую скрыты от взгляда из-

стр. 192

вне, находясь в тени таких масштабных процедур, как вынесение приговора, ход судебного процесса, "тюремная инициация" и отречение от нормальной жизни в целом. Вместе с тем, речь идет о весьма тонких и болезненных явлениях, влияющих на принятие решений и выполняющих функции своего рода социальных и личностных ограничителей как в процессах оценки преступления и неизбежной дискриминации заключенных, так и понимании той роли, которую общество должно играть в этих процессах посредством имеющихся у него инструментов легального наказания.

Антропология делает достоянием общественного внимания эти по-прежнему скрытые стороны тюремной жизни, ставит их в центр дискуссий и оценивает их идеологическое и концептуальное воздействие в процессе определения тяжести наказания и назначения соответствующего наказания. Это расширяет наше знание и открывает новые пути изучения реальности, в том числе, и с точки зрения ее соотношения с актами конкретных преступлений, причем действия и личные мотивы всех участников того или иного события получают при таком подходе статус действительно значимого фактора.

О чьих страданиях мы говорим? Этот вопрос оправдан при определении сферы выражения страдания, формальных аспектов его демонстрации или сокрытия, необходимости учитывать или исключать страдание как значимый фактор, целесообразности выставлять его на всеобщее обозрение или, напротив, прятать от чужих глаз, равно как и возможности оценивать страдания как элемент частной жизни, который может быть выведен в публичную сферу.

То, как мы воспринимаем страдание, безусловно, зависит от той модели социализации, которая повлияла на наше становление, сформировав наши социальные ожидания и социальные возможности, предопределенные конкретной культурной парадигмой.

Голоса страдания разнообразны, изломаны, амбивалентны, наделены широким спектром выразительных средств. Единственное, что мы можем сделать, это перемещать фокус нашего внимания, не открывающий полной и точной картины в каждом отдельном случае, а значит предоставлять "другим" право на собственное пространство: пространство, в котором они могут создать собственный рассказ о своих страданиях. Это осуществимо только в ситуации активного поиска этих "других", что затруднено ситуацией их подчинения системе, руководствующейся кодексами, правилами определения наказания и решениями, исчисляемыми в годах заключения.

Некоторые разграничения

В этом исследовании мое внимание сосредоточено на тюремных учреждениях, созданных государством для исполнения наказаний, которые предполагают лишение свободы и определяются в соответствии с типом преступления, а также с учетом привходящих отягчающих или смягчающих вину обстоятельств. Деятельность тюрем регламентируется положениями Закона N 24660/96, определяющего порядок исполнения наказаний, предполагающих лишение свободы. Именно в рамках этой тюремной системы я и проводила свои исследования.

Тюремные учреждения развиваются в соответствии с динамикой всей системы государственных институтов; хотя, их, как правило, стремятся располагать в укромных местах вдали от городских центров⁴, содержащиеся в них заключенные, отбыв предписанный приговором срок лишения свободы, неизбежно возвращаются в общество свободных людей, поскольку проходит отмеренный им хронологический период и наступает день его окончания.

Следует отметить, что все эти люди включены в систему "социальной реабилитации", в рамках которой их доступ к разрешенным законом поблажкам почти полностью зависит от субъективного мнения тюремных служащих и рассматривается как промежуточный итог на пути исправления. Этот специфический процесс реабилитации предполагает вторжение государства в частную жизнь, поскольку имеет своей целью аксиологические, моральные

стр. 193

и экзистенциальные изменения, которые ни один человек не хотел бы осуществить самостоятельно, и которые в любом случае не могут быт реализованы в силу применяемых методов. Как правило, люди говорят: "Я не знаю, что мне делать, когда я вновь почувствую вкус свежего воздуха". Некоторые увидят в наказании свой шанс начать новую жизнь, другие - воспримут это как неизбежность, третьи - решительно отвергнут его, расценив как нежелательное нарушение их права самостоятельно избрать собственный образ жизни.

"Это хуже, чем просто жить под замком. Здесь нет воздуха, ты ощущаешь себя хуже, чем животное, запертое в клетке, - оно хотя бы может дышать. Они полагают, что ты проходишь здесь социализацию... Я не могу пройти здесь реабилитацию, ... быть запертым, не означает возможности реабилитации, ... ты озлобляешься и начинаешь ненавидеть общество,... ты живешь, только когда дышишь, вот и все." (Из интервью с заключенным, март 2001 г.)

Заключение, в конечном счете, ведет к ущемлению человека в его гражданских правах, а его условия зависят от того, попадает ли осужденный в государственную пенитенциарную систему или в т.н. социальные тюрьмы. Но и в том и в другом случае люди оказываются лишены того, что должно предоставлять своим гражданам государство, поскольку у них нет доступа ни к обязанностям, ни к правам, определяемых статусом полноценного гражданства. Некоторые лучше приспособлены к тому, чтобы бороться за улучшение своего положения, однако в любом случае никакие индивидуальные или коллективные акции, направленные на облегчение условий жизни, не могут обеспечить большей степени свободы.

Для заключенных в современной ситуации понятие свободы - это отдаленная и недостижимая цель.

Постоянное подавление воли и ограничение возможностей, под прессом которых протекает жизнь людей в тюремном заключении, не только разрушает сколько-нибудь осознанное стремление к свободе, но и стирает из сознания любое точное представление о содержании этого понятия⁵.

Приведу один конкретный пример, изучением которого мы занимались на протяжении почти десяти лет. Речь идет о женщине, осужденной на двадцать пять лет заключения без права апелляции, однако, в конечном счете, назначенный срок был сокращен уполномоченными на то административными органами. Ее личный опыт жизни на свободе после пребывания в заключении можно назвать почти катастрофическим. Она находилась в тюрьме почти пятнадцать лет, почти все это время не имея возможности чем-либо заниматься, поскольку вплоть до настоящего времени ситуация в провинции Неукен характеризуется тем, что женщины в заключении практически не имеют доступа к какой бы то ни было деятельности, способной подготовить их к жизни на свободе.

Находясь в тюрьме, она пережила травматическую ситуацию, связанную с операцией на матке. Предшествующая оперативному вмешательству биопсия была проведена без обезболивания, поскольку в больнице в тот момент не было необходимых лекарств и "вообще, ведь это всего лишь простая заключенная". Разрушение ее семейной жизни имело почти тотальный характер: три ее дочери, совсем маленькие в момент ее осуждения, были переданы в приемную семью. Судья по делам несовершеннолетних, ответственный за судьбу ее детей, делал все, чтобы облегчить (если это можно так назвать) ее положение в период заключения, неизменно сообщая, что с детьми все в порядке. Однако, одна из девочек, к тому времени уже подросток, была изнасилована своим приемным отцом. После этого мужчина был осужден на пятнадцать лет, его жена пережила серьезное психологическое потрясение, а девочка не могла заботиться о своем ребенке. Ее биологическая мать была способна на это еще меньше, поскольку после пребывания в тюрьме ее эмоциональные связи с дочерью, не говоря уж о внучке, полностью разрушились. В конечном счете, ребенок был передан на усыновление. Когда этой женщине было позволено работать в дневное время за пределами тюрьмы, она испытывала повторяющиеся изо дня в день приступы паники. Самым тяжелым для нее было добираться до места

стр. 194

работы, поскольку, подобно большинству людей, отбывавших длительные сроки в заключении, у нее были проблемы с восприятием времени и пространства, а также страх перед открытым пространством. В силу этого она предпочла не пользоваться предоставленным ей правом покидать пределы тюрьмы на время работы. После освобождения на время испытательного срока ее "приютила" другая осужденная, также участвовавшая в наркоторговле, которая "использует" ее для выполнения домашней работы. Все это, безусловно, вновь завершится ее возвращением в мир наркотиков. Эта женщина фактически потеряла способность даже думать о том, как могло бы выглядеть ее возвращение к жизни на свободе, она была опустошена в эмоциональном отношении, а ее материальные возможности практически равны нулю, учитывая сколь малую поддержку она получила от различных институций, с одной стороны, и сколь многое у нее было отнято или превратилось в прах за годы ее заключения. Несмотря на запреты, она по-прежнему предпочитает проводить воскресные дни "в тюрьме", куда она приходит, чтобы навестить тех, кто стал ее сотоварищами в том, что можно назвать своего рода "институализацией", точнее, частичной адаптацией к такому образу жизни, который предполагает отказ от ответственности за собственное существование и жизнь своей семьи, усвоенному ею за годы пребывания в тюрьме. Здесь всегда кто-то решал, что ей следует делать: куда ей идти, где остаться, с кем она может говорить и с кем ей не следует общаться, что ей есть и пить, порядок посещений и время, когда она могла покинуть тюрьму, чтобы получить медицинскую помощь (Kalinsky, Arm, 1998).

Понятие свободы - предмет самых разнообразных философских споров, однако, в повседневной жизни оно гораздо более предметно, и все, так или иначе, хорошо понимают его значение. Прежде всего, это ощущение определенных перспектив и возможностей, которые постепенно все более и более отдаляются, - именно в этом лежит ключ к пониманию всей опасности ситуации изучаемых индивидов и социальных групп. Речь идет о систематическом, непрерывном и все возрастающем

стр. 195

ограничении их прав и препятствовании в исполнении обязанностей, что делает их объектом оскорбления в глазах общественности, средств массовой информации и политиков, но в результате, самим свои примером и словно бы магически, они становятся фокусом, в котором отражается "небезопасность" и банкротство системы, распространяющей вокруг себя разочарования и печаль. Вместе с тем, с непреодолимой близорукостью звучат утверждения, что именно тюрьмы - это тот источник, из которого проистекают, распространяются и передаются многочисленные уязвимые аспекты социальной и политической системы.

Некоторые принципы

Конкурентоспособность проекта в области социальных исследований, объектом которого является тюрьма, может обеспечить только наличие определенных принципов, не подвергающихся сомнению хотя бы на теоретическом уровне. Речь идет о своего рода отправных пунктах, которые служат ориентиром для исследователя, не позволяя ему уйти от основной проблемы исследования в процессе сбора данных и при их последующей обработке. Эти принципы предшествуют реализации исследования.

Такие принципы должны быть сформулированы в самом начале исследования вне зависимости от его проблематики. Различие лежит в сфере их конкретного содержания.

Например, тот факт, что предметом исследования определены преступность, формы правонарушений и сопутствующие этому условия и обстоятельства, а также изучение историй жизни осужденных и их возможностей после отбытия срока заключения, не означает готовности исследователя и его команды оправдать этих людей и признать пользу нарушения закона, а эмоциональная идентификация в той или иной степени со страданиями заключенных не предполагает конфронтации с потерпевшими или игнорирования их страданий.

Эти установки должны декларироваться столь часто, сколько надо, в равной степени для того, чтобы определить позицию исследователя в конфликте сторон и чтобы уберечь его от ошибок, способных спровоцировать его на действия не только не благовидные, но и прямо преступные.

Если преступление совершается в процессе личных контактов ученого с обитателями тюрьмы, его долг - сообщить об этом. Аналогичным образом следует вести себя в случае нарушения каких либо прав заключенных, если это происходит, следует рассмотреть вопрос о прекращении исследований. Ученые, в соответствующих ситуациях, должны выступать в качестве свидетелей и сотрудничать в полном соответствии с законом с системой правосудия. Отказ поступать соответствующим образом означает соучастие в сокрытии преступлений, и даже если подобное поведение позволяет получить дополнительные сведения, способные обогатить исследования, необходимо отказаться от использования этой информации, особенно в тех случаях, когда речь идет о регулярно повторяющихся и систематических правонарушениях, несоблюдении конституционных норм, актах насилия, нарушении права на частную жизнь заключенных или злоупотреблениях при наказании заключенных помещением в одиночную камеру. Жизнь и безопасность людей - это ценность, стоящая выше любого исследования.

Следует отметить также, что тюрьма, как объект изучения, неизбежно порождает ряд просьб со стороны ее обитателей, выполнение которых выходит за рамки собственно исследовательской работы. Ученый должен всякий раз в конкретных ситуациях решать, какие требования он может выполнить, а от чего должен отказаться (услуги, информация о ходе процесса, доставка разных вещей и продуктов и т.д.)

Изоляция от внешнего мира - это одно из самых тяжелых наказаний, причиняющее страшные страдания, однако, ученый должен подчиняться закону, чтобы не нарушать принципов собственной работы и вольно или невольно не брать на себя чужие функции. Ученый может испытывать чувства, которые подталкивают его к совершению преступлений, выража-

стр. 196

ющихся в действиях или в сокрытии фактов; невозможно с абсолютной точностью очертить границы преступного деяния, особенно когда человек сам вовлечен в него, но ученый должен избегать подобных ловушек, которые нередко столь коварны, что их почти нельзя распознать или уберечься от опасности в них угодить.

Следует, безусловно, признать, что тюрьма - это наихудшее место для того, чтобы человек мог искупить свою вину, однако, столь же неоспорима и функция исследователя как наблюдателя. Мы можем быть решительными противниками существующей полицейской и тюремной системы, учитывая как механизм ее действия (Reisig, 2002), так и ее неспособность выполнять заявленные задачи, но это, повторю еще раз, ни в коей мере не предполагает того, что мы должны считать правонарушение приемлемым инструментом ее исправления или, напротив, окончательного разрушения.

Значение тюрьмы формируется только в контексте иных социальных смыслов и институций, а ее нынешняя форма - результат историко-культурного развития, следовательно, единственная возможность для нас как антропологов увидеть перспективу на будущее - это деконструировать понятия и дискурсы ее идеологических, экономических и институциональных оснований. Дальнейшие действия - легитимные и публичные - лежат вне сферы возможностей социальных исследований. Обостренное внимание к деятельности институтов, анализом и изучением которых мы занимаемся, - это индикатор разочарования как в самом способе их существования, так и в тех функциях, которые они реально выполняют. В своей работе мы нуждаемся в адекватных источниках эмпирических данных, на основании которых можно делать выводы о работе всей системы. Конвергенция интересов является необходимым условием нашей деятельности, поскольку только в этом случае мы можем избежать соблазна встать на одну сторону и обвинить во всем службы безопасности, провозгласив себя защитниками интересов их жертв.

Хотя намерение соблюдать абсолютную беспристрастность, следуя принципу безоценочности суждений, безусловно, невыполнимо, это не отменяет необходимости поддерживать тонкое равновесие, обеспечивающее саму возможность коммуникации со всеми заинтересованными сторонами, которые представляют разные точки зрения на проблему. Только на этом основании можно осуществить настоящий сравнительный анализ, свободный от наших личных предубеждений, облаченных в научный дискурс и прикрытых произвольно отобранными эмпирическими данными.

Социальное исследование преступности не должно давать поводов для истолкования его выводов в качестве своего рода подстрекательства или апологии правонарушений, даже в тех случаях, когда ученые говорят о недостатках как существующего законодательства - его непродуманности, селективности, элитарности и несправедливости, так и практики его применения, в частности, подверженности ответственных лиц личным и групповым предубеждениям. Вероятно, система уголовного законодательства в целом должна быть переосмыслена и открыта для общественного обсуждения, а возможность высказаться должна быть предоставлена и тем, чье мнение традиционно игнорируется.

Эти исходные соображения, определяющие, в том числе, и цели нашего исследования, не должны сбивать нас с истинного пути: мы должны признать, принять, уважать и жить по определенным основополагающим; мы убеждены, что такие правила необходимы, они должны быть общеизвестны, а их действие должно распространяться на всех. Эти правила должны быть открыты для изменений, осуществляемых в интересах всего общества и очищенных от дихотомий, которые искажают процесс обсуждения важнейших проблем (гражданская безопасность, ущемление прав законопослушных обывателей, взаимоотношения жертв и преступников, мир хороших людей и преступное сообщество), препятствуют расширению границ дискуссии и нашего понимания реального состояния дел, способствуют искаженному пониманию преступности и стимулируют дальнейшую деградацию, угрожающую всему обществу.

стр. 197

Методология антропологического исследования в тюремных учреждениях

Этнографическое исследование оперирует разными подходами и техниками: личное наблюдение, опросы, смена смысловых перспектив, сжатие широких контекстов и социальных моделей, в рамках которых совершаются отдельные события, помещение события в разные контексты и их интерпретация (Trickett, Oliveri, 1997).

Отмечу две главные характеристики антропологии. Первая - это воссоздание целостного (тотального) образа той социальной среды, которая порождает определенные явления. Вторая - это способность рассматривать изучаемые явления с разных точек зрения. Антропология - это социальная дисциплина, которая обладает необходимым инструментарием для сопоставления разнообразных мнений о конкретных явлениях и собственными методами для последующей гармонизации этих суждений. Она открывает возможности для того, чтобы разные дискурсы рассматривались в сопоставлении друг с другом (прием контраста) и модифицировались по мере выявления точек совпадения или противостояния мнений, которые высказываются различными сторонами - участниками событий.

Таким образом, антропология, используя различные методологические и эпистемологические подходы, занимается исследованием историй жизни, переживаний, смыслов и символических конструкций, возведенных поверх реальных событий и обстоятельств. Обращаясь к прошлому, исследователь может использовать детальные опросы, а также помощь участников и близких им людей для реконструкции многочисленных сценариев тех обстоятельств, которые обусловили ход жизни конкретных людей. Приветствуется участие и референтной группы (семья, друзья, соседи, сослуживцы, учителя, институциональное окружение), члены которой могут помочь реконструировать картину событий, в которой отразится мнение каждого из них, равно как и их роль в конкретной истории жизни.

Множественность суждений и повествований ни в коей степени не является препятствием для формулировки конкретных выводов исследования, напротив, она позволяет выявить дополнительные смыслы, каждый из которых имеет собственное эпистемологическое значение.

Академическое изучение тюрем изначально противоречиво. С одной стороны, следование принципу "объективности" требует известной степени абстрагирования, защищающего эти учреждения от предельной публичности. С другой стороны, по мере налаживания тесных связей возникает риск чрезмерного сближения, основанного на правилах собственно тюремной жизни, и ученый сталкивается с методологической и экзистенциальной опасностью. Исследователь нередко чувствует, что он разделяет тяжесть заключения с другими обитателями тюрьмы, и в результате начинает перенимать их формы речевого общения и суждения заключенных о преступлении, усваивает характерные для них модели физической и психологической интегрированности. Таким образом, пробивается брешь в используемых им методах самозащиты от воздействия окружающей среды. У некоторых это осложняется чувством вины и потребностью в изоляции после того, как, окончив рабочий день, они получают возможность испытывать радости жизни на свободе (Rhodes, 2001).

Мы используем понятие "следование принципу объективности", поскольку, как упоминалось ранее, объективность в исследовании означает соблюдение того хрупкого равновесия, в результате которого ученому удается удержаться от присоединения к той или иной стороне во внутренних тюремных отношениях, продвигаясь по расположенной между ними пограничной полосе, уделяя равное внимание всем обитателям этого мира и признавая за их свидетельствами равное когнитивное значение. Тюрьма - это безусловно "поле боя", которое сотрясают схватки не на жизнь, а на смерть, а присутствие исследователя может послужить катализатором внутренних конфликтов; ученый стоит пе-

стр. 198

ред выбором - либо сохранять положение вне находимости и беспристрастно воспринимать эти конфликты, либо, напротив, активно в них участвовать.

Открытое проявление конфликта - предмет особого интереса со стороны общественного мнения, которое использует их как повод для подкрепления сложившихся стереотипов о социальном положении заключенных.

Ученые, осуществляя социальные исследования, неизбежно сталкиваются с дилеммой: должны ли они использовать полученную информацию для того, чтобы наглядно представить тюрьму как социальный феномен, вызвать обеспокоенность общества тем, насколько лживы официально декларируемые цели тюремного заключения и со всей убедительностью изобразить суровые реалии повседневной жизни, которая не имеет ничего общего ни с компенсацией заключенными причиненного ими ущерба, ни с задачей подготовки осужденных к жизни на свободе. Ряд ученых полностью разделяет подобный взгляд на проблему социальных функций их работы (Lynch, 2000; Pratt, 2001)⁶.

Следует, тем не менее учитывать, потенциально неоднозначные последствия подобной публичной деятельности ученых, направленной на укоренение представлений о тюрьме как институте, направленном на разрушение личности и способствующим криминализации и маргинализации тех, кто прошел через нее. Реакция общества на подобную информацию может существенно отличаться от желаемого социального эффекта: общественное мнение может более решительно требовать от официальных институтов - тюремных служащих и полиции, судебной системы и политиков - прилагать усилия к тому, чтобы заставить правонарушителей "расплачиваться" за совершенные преступления, пребывая в уверенности, что одиночное заключение и всевозможные незаконные формы воздействия на заключенных играют положительную роль, усиливая предусмотренные судебным решением меры наказания. Только пройдя все эти страдания, осужденные, якобы, могут быть реабилитированы для общества в качестве полноценных граждан. Эта своеобразная концепция "терапевтической функции страдания" - физического, физиологического и морального, разделяется значительной частью общества.

Готовность ученого не привлекать внимание к своей персоне в процессе работы означает, что он воспринимает свою работу исключительно как процесс производства знания и по ее завершении он не будет формулировать собственные предложения, обоснованные суждения и различные варианты интерпретации действительности. Эта работа воспринимается исключительно лишь как один из эпизодов профессиональной карьеры, завершающийся в момент предоставления финального отчета, и который может иметь продолжение лишь в той мере, в какой исследователь установил с кем-то из заключенных чисто личные отношения. Подобная позиция защищает ученого от излишних нагрузок и делает положение всех участников менее уязвимым. Следует признать, что нередко участники преследуют собственные "корыстные" цели, предполагая наличие неких скрытых задач помимо собственно исследовательской работы. Заключенные, например, надеются на облегчение своего положения в ходе судебных разбирательств или в процессе отбывания наказания. Тюремные служащие, в свою очередь, нередко стремятся воспользоваться этими исследованиями для того, чтобы обнародовать свое отношение к тюремной жизни и, в частности, заявить, что их работа не приносит им никакого удовлетворения в процессе реализации собственных жизненных стратегий, что они, вопреки широко распространенным представлениям, не испытывают "радости" от наказания и страданий других людей, находящихся по другую сторону фронта, - "врагов", которых необходимо подчинить любыми средствами.

Этнографическое исследование, тем временем, дает основания для идентификации как пробелов в нашем знании, так и неисследованных явлений, изучение которых затруднено рядом причин, таких, в частности, как их малое соприкосновение со сферой научного познания в собственном смысле слова, или стремление людей

стр. 199

скрыть те или иные стороны своей жизни от посторонних глаз.

В последние годы возник ряд серьезных проблем, требующих внимания и пристального изучения; дискриминация и расизм в системе уголовного правосудия и государственной тюремной службы, возрастание доли женщин в рядах заключенных и увеличение продолжительности отбываемых ими сроков заключения, еще более существенное возрастание численности психически больных осужденных, прежде всего, в тюрьмах строгого режима (Bosworth, Carrabine, 2001; Carlen, 2002).

Нельзя отрицать, что при сборе исследовательской информации в подобных условиях доминирует метод принуждения. Самое сильное впечатление, возникающее в процессе работы и имеющее под собой серьезные основания, заключается в невозможности для исследователя разобраться в глубинных смыслах тюремной жизни и даже выяснить выработанное в среде заключенных отношение к сложившимся формам социальных отношений (они отличаются жестокостью и грубостью, будучи во многом обусловлены принципом "будь что будет"), приемлемым как для внутреннего общения, так и во взаимодействии с охраной.

Труднодоступность и непрозрачность тюремной жизни затрудняют этнографическое исследование, однако не создают на его пути непреодолимых барьеров. Осознавая необходимость ограничивать меру вторжения в жизнь заключенных, чьи частные права и так минимальны, ученый повышает свои шансы разобраться в происходящем.

Аналогичный подход справедлив и в отношениях с тюремными служащими, которые являются одним из звеньев полицейской системы, а потому их высказывания могут быть использованы против них, если эти суждения противоречат строгим предписаниям внутреннего тюремного режима (Liebling, 2000).

Другой аспект этой ситуации тотального принуждения раскрывается в поведении респондентов. Заключенные, сталкиваясь с людьми, которые, с их точки зрения, не связаны с уголовным правосудием или тюремной системой, представляют академические учреждения, не угрожают им и, напротив, дают им возможность конфиденциального и безопасного общения, воспринимают эти встречи как своего рода "перерыв" во времени заключения, который они могут использовать по собственному разумению. Они выбирают место для встречи с исследователями (комната посещений, тюремный двор, иногда, собственная камера). Они приходят с собственными проблемами, о которых они хотят говорить, даже если их не спросят об этом, они задают вопросы о судебных процедурах, о специфике собственных дел, об общих обстоятельствах жизни за стенами тюрьмы, о возможностях поддерживать отношения со своими друзьями и семьями; говорят о здоровье, внутренних конфликтах и т.д. Они говорят об этом по мере того, как исследователь задает им собственные вопросы, точнее, они вставляют собственные замечания в промежуток между ответом на один вопрос и постановкой следующего. Интервью могут продолжаться до времени переклички (которая почти во всех тюрьмах начинается в 19.00), начавшись утром или сразу после обеда. День интервью - это день "свободы", когда заключенные не только находят собеседников, у которых, как кажется, достаточно времени, чтобы бесконечно слушать их, которые интересуются их проблемами и понимают весь ужас их положения, но и начинают верить, что время измеряется часами и минутами, наполненными событиями. Формально, интервью - это не более чем простая беседа, однако она предполагает общение, атрибутами которого служат чашка чая, кое-какое угощение, специальная одежда, особый тип концентрации внимания, сочинение писем, получение определенной информации и, если повезет, возможность пошутить и посмеяться.

Это контрастирует с "застывшим" временем обычного тюремного дня, который не предполагает нормального общения, поскольку процесс коммуникации ограничивается выслушиванием приказов и возможностью переброситься парой фраз с другими заключенными. Оглушительная музыка, включенная на полную мощь, постоянные окрики, звучащие всякий раз, когда заключенные пытаются погово-

стр. 200

рить - все это ограничивает ретроспективное мышление, человек может обращаться только к ближайшему прошлому, ненавязчивому и неизменному; в тюрьме нет места концепту "будущего" (Messuti, 2001).

Взаимоотношения с тюремными служащими, в свою очередь, строятся иным образом. Охранники также воспринимают интервью как возможность расслабиться, получить "право на перерыв" в своей изнурительной работе, они должны думать о том, что они говорят и не говорить всего, что они думают. Они знают, что общество не очень ценит их работу, поскольку охрана заключенных, как полагает большинство, не требует сложной подготовки.

Некоторые из тюремных служащих говорят, что они занимаются этой работой временно, пока не найдут лучшего занятия; однако, в их рядах перемена рода деятельности - скорее исключение, чем правило. Они связаны привилегиями, предоставляемыми их службой, такими как жилье, социальное страхование, низкий порог пенсионного возраста, право на обучение детей. Они просто недооценивают характера своей работы. Они чувствуют себя заложниками непрерывных претензий заключенных, с одной стороны, и кажущейся неизменной служебной иерархии, с другой стороны. Нередко, они описывают свое положение как верховенство по отношению к заключенным, "поскольку они зависят от нас"⁷, и как подчинение в системе служебной иерархии.

Как подчеркивают некоторые исследователи (Liebling, Price, Elliott, 1999), необходимо направить усилия на то, чтобы проникнуть в самые темные углы практики злоупотребления властью. То, о чем предпочитают молчать, должно быть выявлено и представлено как часть реальности, это нельзя скрывать за определениями "обыденность", "субкультура", или ссылаться на методологическую беспомощность ученых, равно как и чувствовать успокоенность от простой констатации, что система дает сбои.

Ни в одном из устных или письменных рассказах тюремных служащих мы не обнаруживаем упоминаний о "тяжелой работе", направленной на поддержание порядка, сохранение или воссоздание социальных связей, обеспечение более или менее устойчивых форм коммуникации. Этот пробел можно заполнить лишь в том случае, если взаимоотношения с исследователем становятся "интересными" и респонденты начинают говорить о положительных аспектах своей работы, о своих надеждах и ожиданиях, когда они начинают описывать разные "типы заключенных" (непримиримые, кроткие, "ябеды", "фантазеры" и т.д.). В этом случае цинизм и нигилизм уступают место искренней преданности своему делу, удовлетворению от успешной работы, направленной на сохранение порядка или подавление латентных конфликтов⁸. Учитывать данное обстоятельство важно с методологической точки зрения, поскольку оно способствует получению сбалансированных представлений о роли "тюремщиков" в их отношениях с заключенными.

Плохое ли место тюрьма?

Цель антропологического исследования в государственных тюрьмах - услышать голоса людей, чьи жизни проходят в их стенах, узнать об их личном опыте, страданиях, эмоциях, желаниях, сомнениях, сожалениях, упреках и т.д. Именно здесь отношения между исследователями и респондентами позволяют выявить те мельчайшие детали, которые имеют исключительное значение для понимания реального положения дел.

Речь не идет о том, чтобы зафиксировать те претензии, которые могут быть высказаны иным образом. Заключенные, в равной степени и мужчины и женщины, имеют возможность пользоваться правовыми инструментами, для того чтобы привлечь внимание к недостаткам их содержания и обеспечения всем необходимым в тюрьме - это жалобы, обращения, судебные слушания и т.д. Цель антропологического вслушивания в голоса "Других" не связана с выяснением правовых аспектов их положения. "Другой" перестает восприниматься как частный случай, совокупность анкетных данных, простой заключенный, хотя бы на время он выступает как человеческая индивиду-

стр. 201

альность, сформированная личным жизненным опытом.

"Пребывание в тюрьме оставляет на тебе пожизненную отметину. Ты никогда не сможешь избавиться от нее. Ты чувствуешь себя буквально связанным запретами, и как только собираешься совершить что-нибудь особенное, сразу же возникает ощущение защелкивающегося замка. Все, что ты считаешь хорошим здесь, все, на что ты привык полагаться здесь, поскольку у тебя нет иного выхода, - все это навсегда остается с тобой. Ты будешь таким всегда. Кем бы ты ни был раньше, кем бы ты не надеялся стать в будущем, к чему бы ты не стремился, независимо от того, хочешь ты изменить свою жизнь или собираешься остаться преступником, - все это не имеет значения, поскольку ты никогда не освободишься от тюремных запретов. Никогда не избавишься от них полностью. С тобой навсегда останется злость и неприязнь. Сейчас ты находишься здесь, и с этим ничего нельзя поделать, ты не можешь повернуть время вспять, незачем размышлять над тем, что уже случилось". (Фрагмент интервью, записанного в июне 2000).

Существует искушение охарактеризовать всего сказанное заключенными как заведомую неправду, поскольку ими движет личный интерес, желание выжить в тюрьме и необходимость сохранить от полного разрушения свои связи с сообществом свободных людей.

Антрополог может руководствоваться подобными соображениями, однако в этом случае он должен завершить свою работу в тюремных стенах. Существует и противоположная ситуация, когда антрополог руководствуется принципиальным признанием того факта, что все индивиды - это мыслящие существа, которые способны размышлять на собственным положением и положением других людей, которые могут критически оценивать обстоятельства собственной жизни, даже находясь в экстремальных условиях. Они могут не говорить всей правды, преувеличивать значение одних событий и недооценивать другие, настаивать на собственной оценке отдельных явлений. Они даже могут выдумывать и навязывать слушателям описания некоторых ситуаций, которые не имеют никакого отношения к эмпирической действительности. Но кто осмелится утверждать, что ничего этого не могло произойти с кем-нибудь из опрашиваемых? Доверительные отношения основываются не на достоверности информации, тем более в условиях этнографического исследования. Правдивость сведений, полученных в процессе общения, сбора и записи информации, определяется всем опытом взаимодействия собеседников.

Появление исследователя позволяет заключенным общаться с необычным собеседником, который не может быть причислен ни к одной из типичных для тюрьмы социальных групп. Новизна этой ситуации, желание поговорить, отсутствие ограничений в выборе тем разговоров, возможность пооткровенничать о том, что в повседневной тюремной жизни приходится скрывать, - все это создает условия для взаимопонимания в диалоге, в котором ложь, преувеличение и недомолвки функционируют как элементы, отражающие конкретное положение индивида.

Представление о том, что антрополог не может изучить многих явлений, поскольку он рано или поздно уезжает, а его собеседники остаются, справедливо лишь в той мере, в какой оно справедливо для любой исследовательской работы. Это не более чем одно из свидетельств объективной ограниченности процесса познания и возможностей поместить его результаты в развернутую перспективу (Foucault, 1986, 1990).

Те, кто испытывает разочарование от сознания крайней ограниченности знания, должны понимать, что исследовательские возможности скорее возрастают, чем сокращаются, если ученому удается сохранять предельно возможную беспристрастность, учитывая эпистемологические цели работы. Многообразие суждений - крайне благоприятное обстоятельство, поскольку практику сопоставления можно рассматривать как своего рода символический взаимообмен, стимулирующий мышление и в той или иной степени разрушающий системы, упрощающие действительность. Работа в закрытой социальной среде, - которая существует вне времени и в предельно ограниченном пространстве, в которой

стр. 202

повседневное единообразие приобретает функции дополнительного наказания, а контакты с внешним миром становятся неосуществимой мечтой, - позволяет антропологам выявить то обстоятельство, что наказание, направленное на ограничение свободы передвижения, не может быть синонимично понятию "тюрьмы", а также разрушить идентификацию судебного приговора (которое, теоретически, защищает индивида множеством конституционных и процедурных страховок) с его практической реализацией, включающей систематическое нарушение конституционных прав.

"Здесь совершаются такие же преступления, как и на свободе: предательство, ложь, злоупотребление доверием. Мы такие же, как и вы; все, о чем вы (речь идет о тех, кто находится на свободе и кто, в процессе разговора, идентифицировался прежде всего со мной) говорите "это не мое" и о чем мы говорим "это не мое", находится здесь, в этом сумрачном месте. Однако мы не претендуем на то, чтобы быть мягкими. Вы - предатели. И для вас предательство - это не предательство, ложь - это не ложь, злоупотребление доверием - это то, в чем нет никакой правды, которую вы не способны увидеть. Каждый из вас способствовал тому, чтобы мы оказались здесь. Вы думаете, что вы не виноваты, вы думаете, что наши пути никогда бы не пересеклись, вы высокомерны, также как и мы, только вы присвоили себе право наказывать нас." (Из разговора с женщиной-заключенной, осужденной на десять лет пребывания в тюрьме, состоявшегося после подготовки этой статьи. Январь, 2003.)

Если по-прежнему существует уверенность в том, что преступники свободно выбрали свой образ жизни, если семантически и практически смешиваются совершенное преступление и человек, совершивший его, то единственное объяснение этому, что преступление не может рассматриваться изолировано от более широкого круга обстоятельств, которые, как правило, включают социальную отверженность, отсутствие возможностей - что и толкает людей на путь "простых решений", приводит их в "плохую компанию", приучает к алкоголю и наркотикам - и отсутствие государственной поддержки. Люди, не включенные тем или иным образом в сферу публичной жизни, где обсуждаются основные проблемы общественного благосостояния, не обладают навыками сопоставления, оценки или критики своих собственных действий, и в еще меньшей степени готовы нести за них ответственность. Призыв "Пусть они гниют в тюрьме!" справедлив в устах жертв преступлений, однако ему нет оправдания, когда он исходит со стороны государства.

Существует несколько определенных жизненных моделей, которые отнюдь не избираются людьми сознательно, однако предопределяют судьбу тех, кто становится их приверженцем, в частности, их склонность поступать дурно, быть жертвой насилия и совершать преступления. Следует учитывать и такие факторы, как место их проживания, круг интересов и общения. Иными словами, мы имеем дело с социальными процессами, следствием которых является высокий уровень в равной степени и жертв насилия и преступников, характерный для определенных социальных слоев (Cretney, Davis, 1995).

Следует навсегда отказаться от представления, что преступник свободно делает свой выбор, с одной стороны, и автономен по отношению к социальной среде, с другой стороны. Именно структура общества является главным фактором, определяющим содержание его (или ее) деяний, и природа этого воздействия, как правило, обнаруживается только тогда, когда деяние уже совершено. Причины для совершения правонарушений многообразны. Научные объяснения должны быть направлены на то, чтобы понять, какова роль социальных структур и конкретных ситуаций в криминализации человеческого поведения. Преступники не бывают счастливыми людьми, более того, они не способны выработать такой план своей жизни, который представлялся бы им удовлетворительным. Они заложники логики собственных преступлений, и для них закрыты любые возможности, предоставляемые социальными или семейными связями. Игнорируя все эти факторы, ограничивающие поведение индивида, мы вынуждены пола-

стр. 203

гаться на то, что человеческие действия можно оценивать изолировано и исходя из их собственной логики, что и делает на всем протяжении своего существования криминальная юстиция (Lynch, 2000).

Тюрьмы - это укорененная в истории ошибка, а многочисленные функции, которые с течением времени, стали восприниматься как органическое проявление тюремной системы, делают эту ошибку еще более серьезной. Ее уже нельзя исправить. Нет никаких шансов, что в сколько-нибудь близкой перспективе удастся разрушить идентификацию судебного приговора, в силу которого человек подлежит лишению свободы, с тем реальным местом, в котором это наказание отбывается. Аналогичная ситуация характерна и для ложного понимания равновесия вины и наказания. Однако, мы можем сдвинуться с мертвой точки, если эгоистичное безразличие уступит место информированному знанию, в результате чего "моральная экономия стыда" начнет изменяться (Pratt, 2001).

Моя работа как этнографа состоит в том, чтобы наблюдать и находиться в поле зрения людей, нарушивших определенные соглашения. Но что, в конечном счете, я о них знаю? Вероятно, я не могу говорить с ними на одном языке, поскольку мы никогда не окажемся вместе на свободе, и я никогда не была в их шкуре. В этом смысле, представления о "само собой разумеющемся" или о "необходимости поставить себя на место другого человека" нельзя использовать в качестве исследовательской методологии. Мне много раз приходилось слышать утверждения о том, что пока я не совершу преступление, я не имею права рассуждать об их чувствах, эмоциях, желаниях и разочарованиях и не могу разделить их понимание смысла собственных преступлений. Единственное что мне остается, говоря в категориях этнографического исследования, - это погрузиться хотя бы на короткое время в их страдания, осознавая, что они никогда не будут моими собственными. Кроме того, я знаю, что мне придется страдать самой, если я попытаюсь перейти границу, отделяющую преступление от "добропорядочной жизни".

"Многое было сказано - серьезными специалистами и не столь серьезными людьми, людьми, которые хорошо знают предмет, и теми, кто не имеет о нем никакого понятия, - в защиту и против тюрьмы и Федеральной службы исполнения наказаний, а также о том, какова их роль в настоящем и какой она должна быть в идеале.

Термин "исправление" используют часто, он многократно использовался во всевозможных выступлениях.

Однако, разговор, главным образом вертится вокруг отчетов, статистики, исследований и аналитических обзоров, но знают ли те, кто находится вдали от этих стен, оков, замков, ружей и людей в униформе, что такое тюрьма, как она функционирует и какова ее роль в государственной машине.

Нет, они ничего не знают, потому что мы еще не говорили с ними.

Мы не говорили об этом, поскольку нам постоянно внушали, что мы не являемся членами общества, и в своем стремлении выбраться из тисков системы мы верили этому. Мы и не думали о том, чтобы заниматься проблемами, которые мы считали порождением этой системы.

Мы отвергли этот путь, для того чтобы защитить хотя бы крошечную часть наших прав, не имея иного оружия, кроме кулаков и мужества.

Следует понять, что мы не хотим нападать на них, ожидая ответной агрессии, поскольку все мы жертвы одной и той же ошибки, хотя сами и не понимаем этого.

На этом пути мы ничего не добьемся. Потому что нельзя добиться ничего, по их словам, пока у нас не отнимут возможность вернуться в общество.

Иными словами, они делают все, чтобы мы гнили в тюрьме.

Занимаясь этим, они создают самые невероятные препятствия. Например, заключенный, который носит бороду, считается негодным для "исправления", не говоря уж о том, кто оскорбил охранника. Заключенные не имеют права оскорблять кого бы то ни было, они живут в ужасающих условиях и не могут никого обидеть. Нужно быть сумасшедшим для того, чтобы влачить это безнадежное существование в

стр. 204

застенках и не оскорблять людей, которые глядят на тебя с другой стороны решетки и позвякивают ключами от твоей камеры.

Конечно же, они так устали от нас, что у них нет времени помочь заключенным решить проблемы, возникающие у нас в семьях или во взаимоотношениях с сокамерниками, и это делает нашу жизнь в тюрьме и наше психологическое состояние еще более безнадежными ...

И если мы сможем упорядочить некоторые важные вещи, то наша жизнь будет лучше, по крайней мере, спокойней.

(Написано заключенными Учреждения N 9 Федеральной службы наказания после беспорядков, состоявшихся в декабре 2000)

На вопрос "Зачем нужна тюрьма?" опрошенные заключенные (30 мужчин и 10 женщин, содержащиеся в исправительных учреждениях, которые были перечислены в начале статьи, и опрошенные в период с 1997 по 2000 гг.) отвечали, что, исключая удовлетворение потребности общества в возмездии, непрерывное удушающее подавление приводит в лучшем случае к параличу воли, а в худшем -к вспышкам яростного безумия.

Они вновь и вновь подчеркивали, что постоянное подчинение системе государственных установлений и предписаний невыносимо. Заключенные, в том числе и люди, пострадавшие от наших действий, не могут заставить слушать себя, когда они говорят о своих планах и объясняют, кем они хотят быть, отбыв свой срок заточения и вернувшись на волю.

С точки зрения антропологического исследования заключенные достойны изучения, как и любая другая социальная группа: именно это позволит убрать покров, стыдливо скрывающий их жизнь от общественного внимания.

Примечания

Выражаю свою благодарность всем судьям, предоставившим мне неограниченный доступ в места заключении; всех мужчин и женщин, находящихся в заключении, условно осужденных и отбывших срок заключения, согласившихся на интервью; моя особая признательность моему другу и партнеру по исследованию Освальдо Каньете, директору Регионального центра междисциплинарного изучения преступности.

¹ Провинция Неукен расположена вдоль горного массива Анд в аргентинской Патагонии на расстоянии 1147 километров от Буэнос-Айреса. Процент городского населения здесь составляет 69,8%. К октябрю 2002 г. уровень безработицы достиг 18%, а процент населения с неполной занятостью - 14,7%. Провинция чрезвычайно богата нефтяными и газовыми месторождениями. В 2002 г. добыча нефти достигла 14349 млн. м³, а газа - 20555 млн. м³.

² Федеральная служба наказания - одна из охранных служб государства, чьей задачей является содержание и охрана заключенных и взятых под стражу, а также исполнение приговоров, связанных с лишением свободы и вынесенных в соответствии с действующим уголовным законодательством, целью которых является социальная реабилитация осужденных.

Служба подчиняется Министерству юстиции и прав человека через Субсекретариат криминальной полиции и тюремной службы. Официальная информация доступна на сайте: http://www.spf.jus.gov.ar.

³ Этот текст написан на грамматически правильном испанском языке с использованием нормативной литературной лексики. Однако обитатели тюрем, которые мы посетили, пользуются собственным словарем, чье содержание и значение не ясны чужакам. Этот словарь быстро изменяется, трансформируясь по мере того, как язык заключенных становится понятен охране, тем не менее, существует устойчивый набор терминов, своего рода "классический язык", называемый "тумберо" (tumbero - от "tomb", камера). Этот сленг используется не только в тюрьмах, но и в других сообществах, где существует потребность в собственном особом языке "не для всех". Следует отметить, что часть словарного запаса "тумберо" тщательно защищается от того, чтобы быть доступным для кого-либо, кроме заключенных. Если эта лексика выходит за пределы этого сообщества, она немедленно заменяется.

⁴ Хотя тюрьмы традиционно располагались в городах, в настоящее время преобладает тенденция их вывода за пределы административ-

стр. 205

ных центров, что обусловлено стремлением скрыть их от общественного внимания (Pratt 2001).

⁵ Утрата заключенными дееспособности обусловлена тем, что в течение срока пребывания в тюрьме они не должны платить налоги или выполнять иные финансовые обязательства, кроме того, они теряют навыки трудоустройства. Они вынуждены приспосабливаться к совершенно особой системе правил и обязательств. Проблема заключается в том, что они оказываются совершенно не готовыми к жизни после освобождения.

⁶ Насилие скрыто за тюремными стенами, она невидима для постороннего наблюдателя, а потому истинные последствия пребывания в заключении не фиксируются общественным сознанием. Именно эта незаметность питает широко распространенный миф о тюрьме как загородном пансионе или доме отдыха. Почти для всех членов общества страдания заключенных - это пустой звук.

⁷ Эта позиция прямо противоположна мнению заключенных: "Они находятся здесь для того, чтобы обслуживать нас" (Kalinsky, Arrue. 1998).

⁸ По завершении встречи с группой охранников один из них пошел проводить меня к выходу и, когда мы остались одни, заметил, что он не сказал, все что хотел, в присутствии товарищей: "Все это надо постепенно ликвидировать". Возможно, эти несколько секунд перед моим уходом, были нужны ему, чтобы выразить самое главное в своем отношении к тюрьме.

Библиография

Bosworth M., Carrabine E. Reassessing resistance: Race, gender and sexuality in prison // Punishment and Society. 2001. V. 3. No. 4.

Carlen P. Death and the triumph of governance? Lessons from the Scottish women's prison // Punishment and Society. 1995. V. 3. No. 4.

Cretney A., Davis G. Punishing Violence. L., N.Y.: Routledge, 1995.

Foucault M. La verdad у las formas juridicas. Mexico City: Gedisa, 1986.

Foucault M. La vida de los hombres infames. Madrid: Las Ediciones de La Piqueta, 1990.

Geertz C. The Interpretation of Cultures. N.Y.k: Basic Books, 1973.

Goffman E. Asylum. Essays on the Social Situation of Mental Patients and Other Inmates. N.Y.: Doubleday, 1961.

Kalinsky B. Publication pending. El 'contexto de la ofensa': un concepto significativo para el analisis del delito // Capitulo Criminoldgico. Forthcomming.

Kalinsky B., Arrue W. Se ha cometido un delito. Cultura у procesos de conocimiento en el ambito juridico penal. Buenos Aires: Editorial Ad-Hoc, 1998.

Kalinsky B. "Elegir el delito? Elegir el encierro? Un espacio cultural de confrontation" // Capitulo Criminoldgico. 1999. V. 27. No. 2.

Kalinsky B., Valero M. "Democratizar la carcel? Una contradiction de terminos?" // Capitulo Criminoldgico. 1997. V. 25. No. 2.

Liebling A. Prison officers, policing and the use of discretion // Theoretical Criminology. 2000. V. 4. No. 3. P. 334 - 347.

Liebling A., Price D., Elliott C. Appreciative inquiry and relationships in prison // Punishment and Society. 1999. V. 1. No. 1. P. 71 - 98.

Lynch M. Rehabilitation as rhetoric. The ideal of reformation in contemporary parole discourse and practices // Punishment and Society. 2000. V. 2. No. 1. P. 41 - 53.

Messuti A. El tiempo como pena. Buenos Aires: Campomanes Libros, Biblioteca de Derecho Penal, 2001.

Polk K.A. Reexamination of the concept of victim-precipitated homicide // Homicide Studies. 1997. V. 1. No. 2. P. 141 - 165.

Pratt J. Beyond 'gulags western style?' Crime control as industry // Theoretical Criminology. 2001. V. 5. No. 3. P. 283 - 314.

Prieto Sanchis L. Tolerancia у Minorias. Problemas juridicos у politicos de las minorias en Europa. La Mancha, Cuenca: Ediciones de la Univ. de Castilla,1996.

Reisig M. Administrative control and inmate homicide // Homicide Studies. 2002. V. 5. No. 1.

Rhodes L. Toward an anthropology of prisons // Annual Review of Anthropology. 2001. V. 30.

Steffensmeier D., Allan E. Gender and crime: toward a gendered theory of female offending // Annual Review of Sociology. 1996. V. 22. p. 459^187.

Trickett E., Oliveri M.E. Ethnography and socio-cultural processes: introductory comments // Ethos. J. of the Society for Psychological Anthropology. 1997. V. 25. No. 2. P. 148 - 155.

Ziffer P. Lineamientos de la determination de la pena. Buenos Aires: Ad-Hoc, 1996.

Publisher:

Permanent link for scientific papers (for citations):

Comments: