Последняя книга недавно скончавшегося доктора исторических наук А. Г. Тартаковского характеризует мемуаристику как фактор исторического сознания русского общества XIX столетия.

В качестве ключевого смысла понятия "историческое сознание" автор объявляет мировоззренческо- аксиологический ракурс и через его разрешающую способность стремится обрисовать культурно-исторический статус мемуаристики в общественном сознании и общественной мысли. Это практически первая попытка такого рода, предпринятая на основе крупномасштабной и разноплановой по тематике и содержанию источниковой базы.

Под мировоззренческо-аксиологическим планом или ракурсом автор подразумевает влияние "исторического сознания на общее состояние мемуаристики, на воззрения о ней современников, на понимание ее места в системе духовных ценностей эпохи; в плане социально-исторической психологии, истории ментальности" (с. 6). Автор выделяет также два других аспекта изучения мемуаристики - познавательно-исторический и историографический ракурсы.

Рабочая гипотеза монографии сводится к тезису, что историческое самосознание личности "с наибольшей последовательностью реализуется в мемуаристике", "свое же конкретное воплощение оно находит а целевой установке мемуаротворчества" (с. 8, 9).

Автор характеризует мемуарный жанр в свете историзма. Он последовательно раскрывает механизм превращения историзма мысли в универсальный принцип социально- исторического познания, отслеживает его воздействие на динамику развития мемуаристики и ее качественные изменения по мере роста числа единиц текста, рукописных и опубликованных. "Неотъемлемым компонентом исторического сознания общества ...мемуаристика становится сравнительно поздно, в итоге длительной эволюции мемуарного жанра" (с, 8).

В истории мемуаристики Тартаковский выделяет две хронологические грани и соответственно два этапа трансформации ее социальной функции. Первый приходится на 60-70-е годы XVIII в., переломные в плане внутреннего роста жанровой структуры и содержательной основы жизнеописаний. До этого времени они практически ничем не отличались от средневековой летописной манеры "письма" и традиции мышления. Об историко-культурном "переломе" конца 60- 70-х годов XViil в. писали многие ученые, в частности Б, И. Краснобаев. По выражению Н, Н. Покровского, в это время началось "раздробление жанра" в соответствии с общественными и личными духовными запросами в освещении событийной канвы окружающей жизни в ее прошлом и настоящем. Подобное "раздробление жанра" отмечено в отношении городового летописания ("градских летописей") и "топографических известий", Однако, в жанре жизнеописания, по наблюдениям Тартаковского, лишь в последней четверти XVIII в. появились "первые проблески осмысленного отношения мемуаристов к назначению своих произведений". В то время как иные исторические "конструкции в умах" (выражение В. О. Ключевского) вырвались из замкнутого пространства внутрисемейного (родового, фамильного, усадебного) круга в большой мир житейских вихрей, мир городского спроса и среды, мемуаротворчество еще очень долго "было как бы отринуто от окружающего мира, и какие-либо иные установки, выводившие его за рамки фамильного круга,

стр. 161

решительно исключались" (с. 11). Более того, прежняя манера "писать" частную жизнь в стиле летописного канона сохранялась вплоть до 1820-х годов, она постепенно "затухала" на протяжении следующего десятилетия.

Для новой исторической эпохи (рубеж 1820-1830-х годов), по мнению автора, характерна активизация общественной мысли вокруг обсуждения проблемы взаимоотношения России и Запада, восприятия европейской философии и научного опыта. Это время развития профессиональной историографии и "значительно более широкого, чем прежде", распространения исторических знаний в читательских кругах России. Именно на эти годы приходятся "глубинные перемены" в социальной функции мемуаристики и соответственно в зрелости авторской и общественной мысли, в осознании исторической ценности мемуарных произведений, которые теперь "пишутся с ясным пониманием возможности их использования в качестве источников будущим историкам". Главным фактором, определившим такую трансформацию, Тартаковский считает текущую печать. "Только с той поры, когда мемуары начинают предназначаться для читающей публики и широко проникают на страницы разного рода изданий, они перестают быть частным делом автора и, превращаясь как бы из "вещи в себе" в "вещь для всех", становятся подлинно общественным явлением культуры... Собственно, только с этого момента и можно с полным основанием говорить о мемуаристике как компоненте исторического сознания общества" (с. 13). К сказанному следует добавить, что во второй трети XIX в. журналистика становится ведущим носителем исторического знания и научно-исторической мысли, журнальная историография объективно превращается таким образом в ключевую сферу наукотворчества, поэтому размышления Тартаковского о роли мемуаристики в контексте истории исторической науки представляются нам наиболее перспективным направлением изучения мемуаротворчества, способствующим оформлению источниковедения историографии в качестве самостоятельной научной и учебной дисциплины.

На примере исторических и философско-эстетических высказываний М. П. Погодина, А. Федотова, Н. И. Сазонова, В. Г. Белинского, С. Н. Глинки, Н. П. Огарева, а также двух других ключевых фигур монографии - П. А. Вяземского и А, С. Пушкина- автор демонстрирует появление в общественном сознании нового взгляда на историю, выраженного в "желании соображать все частное с общим жребием человечества" (С. Глинка). Такой разворот "историософского" угла зрения русского читателя совершался под влиянием "грозы" 1812 года и "Истории государства Российского" Н. М. Карамзина. Оба события способствовали завершению поворота русской мысли "от просветительских абстрактно-умозрительных и метафизических схем в объяснении прошлого к научному историзму (в его возможно последовательной и зрелой для того времени форме)" (с. 27).

Утверждение в историческом сознании общества принципа историзма, Тартаковский закономерно считает ключевым фактором "осознания ценности мемуаров для исторического познания, т. е. иными словами, осознание историзма самой мемуаристики" (с. 31), а также основным фактором "резкого взлета" в 1830-1850-х гг. числа мемуарных произведений. С помощью историко-статистического обследования фактического числа мемуарных памятников в динамике их публикаций Тартаковский приходит к выводу, что "развитие мемуаристики, если судить о нем по движению мемуарных публикаций, начинается, действительно, только со второго десятилетия, ...а точнее говоря, с Отечественной войны" (с. 39).

Интересные наблюдения и выводы автора сделаны по первому и второму тридцатилетиям, а также в отношении репертуара публикаций. Численно преобладающими в первые тридцать лет, естественно, являются мемуары, относящиеся к событиям 1812 года. Следом идут мемуарные отклики на те или иные события недавнего прошлого, их тематика "довольно случайна, скудна и разрозненна: подвиги полководцев, отдельные дипломатические акции, деятельность видных сановников, драматургов, актеров конца XVII- начала XIX" (с. 40). И лишь в конце первого тридцатилетия появляются мемуарные публикации о литературной жизни. Тогда же "выдвигаются на передний план" публикации по истории войн и русского флота, среди них особо примечательны те, которые вышли на страницах журналов П. П. Свиньина и В. Б. Броневского. Во втором тридцатилетии тематический диапазон мемуаристики еще более расширяется, пропорционально растет численность публикаций по самым различным сюжетам. Но "самая отличительная черта" этого периода, по сравнению с предыдущим, заключается в том, что "в мемуарных публикациях начинает отчетливо пробиваться автобиографическая струя" (с. 42). Тартаковский выделяет среди множества автобиографических памятников наиболее "замечательные по историческому

стр. 162

содержанию и повествовательной манере". Это записки А.Д. Боровкова, А.Я. Булгакова, Ф.Ф. Вигеля, А.Л. Витберга, Н.И. Греча, Е.Ф. Комаровского, Ф.П. Лубяновского, Д.П. Рунича, Я.И. де Санглена, Ф.П. Толстого, а также "автобиографическая ветвь декабристской мемуаристики". Правда, "в полной мере" она начала развиваться лишь в пореформенное время, когда открылась возможность для широкой публикации декабристского творческого наследия. Отличительные особенности второго тридцатилетия XIX в.; 1) рост (почти на четверть) численности публикаций мемуарных произведений XVIII в., 2) первые попытки издания самими авторами своих мемуарных жизнеописаний (С. Н. Глинка, Ф. В. Булгарин). 3) формирование особых типов - военного мемуариста, "систематически выступающего в печати" с воспоминаниями или дневниковыми заметками о боевом прошлом (Д. В. Давыдов), и литератора-мемуариста из сугубо гражданской среды (Ф. В. Булгарин, Н. И. Греч, М. Н. Макаров, Н. Д. Иванчин-Писарев). Все это дает автору "основание считать, что во втором 30-летии XIX в. складывается такое принципиально новое для эпохи явление, как литературное самосознание мемуариста" (с. 45). С 1840-х годов "ощутимо снижается" воздействие 1812г. на русскую мемуаристику, но она сама теперь переживает "бурный, все убыстряющийся подъем". Второе 30-летие XIX в. можно считать "крупнейшим этапом в процессе становления мемуарного жанра в России" (с. 47). Очевидно поэтому в следующих главах книги пристально изучается только первая половина века, автор почти не выходит за ее пределы.

Рассматривая мемуаристику в литературно-исторической мысли первой половины XIX в., автор приводит содержательный материал о статусе мемуаристики в системе явлений культурной жизни страны и ее восприятии в качестве одного из разрядов "словесности" литераторами "пушкинского круга". Тартаковский дополняет характеристику понятия пушкинский круг в значении литературно-общественной группировки, сплотившейся в условиях расслоения дворянской идеологии после 1825г. как некая культурная общность, ядро которой составили участники распавшегося к тому времени "Арзамасского братства". Литераторы пушкинского круга объединились между собой "не столько по художественно-эстетическим принципам, сколько по сходству идейных воззрений, по независимой общественной позиции... Литераторы этого круга выступали ...как ревностные поборники развития в России документально-биографических жанров" (с. 51). Первыми в списке русских историков, пытавшихся "культивировать мемуарный жанр" (выражение Е. А. Тоддес) и предпринявших специальные поиски мемуарных источников для своих исторических трудов, Тартаковский называет А. С. Пушкина и П. А. Вяземского.

Статус мемуаристики в системе исторических ценностей общества раскрыт через проблему формирования в российской литературной среде сословных и корпоративно- кастовых воззрений на мемуарную традицию. Тартаковский объясняет противостояние в этом вопросе среди литераторов пушкинского круга различной мерой осознания ими и к тому же "в условиях того времени" общенационального значения дворянской культуры. На самом деле, пишет он, "именно просвещенные, политически и интеллектуально наиболее активные слои дворянства выражали в XVIII - первой половине XIX вв. запросы национального сознания, культурно- исторической преемственности, связи времен, которая по позднейшему выражению историка литературы и библиографа М. Н. Лонгинова, "цепью непрерывного предания" передавалась "от одного поколения к другому". Уважение к "преданию", к прошлому, к памяти предков сливалось в глазах людей этого круга с самосознанием человеческой личности, с ее внутренней свободой, с ее ощущением общности национальной жизни" (с. 61-62). Автор обращает также внимание на то, какую огромную роль играла частная переписка литераторов пушкинского круга в "цепи непрерывного предания". Он последовательно доказывает мысль о том, что эпистолярное творчество воспринималось во второй трети XIX в. не только как "опытное поле жанровых и стилистических экспериментов", но и как исторический и биографический памятник. Помимо этого Тартаковского волнует проблема познавательной культуры в ее развитии через эволюцию восприятия эпистолярного наследия. Историк приводит интереснейшие примеры того, как тщательно сберегались в семейных архивах, переплетались по годам в отдельные книги и снабжались уточняющими пометами и комментариями те или иные письма и целые комплексы писем, в частности рукописи писем Н. М. Карамзина к брату В. М. Карамзину и к И. И. Дмитриеву, как они передавались из рук в руки и готовились к публикации.

Аналогичным образом обследованы взгляды Пушкина, Вяземского и их литературных соратников на русскую "мемуарную словесность" как хранительницу "исторической памяти" и форму "историописания".

стр. 163

И здесь немало новых мыслей и наблюдений относительно общественно-научных воззрений М. Т. Каченовского, М. П. Погодина, В. Г. Белинского, а также роли журналистики в литературе и науке; они существенно меняют общий тон оценок, утвердившихся в советской литературе. Тартаковский пишет также о необходимости "внести некоторые коррективы в оценку духовной связи поколений" литераторов, историков и журналистов, о чем в свое время размышлял тот же Лонгинов.

В книге практически впервые характеризуется диапазон познаний Пушкина и Вяземского относительно мемуаристики и ее роли в формировании научно-исторических воззрений, при этом все это представлено в сравнительно-историческом ключе характеристик на фоне французской мемуарной традиции. И это еще одна перспективная сюжетная линия темы, ибо по утверждению Л. Я. Гинзбурга, поддержанного Тартаковским, "Франция XVIII века - подлинная родина мемуаров нового времени", включая и такую ее часть как вымышленные фальсифицированные мемуары, долгое время пользовавшиеся спросом у не всегда требовательной французской публики (с. 157). Однако главное завоевание русской просвещенной мысли, пишет Тартаковский, заключалось не в скептическом отношении к фальсификациям, но в осознании обусловленности расцвета мемуаристики во Франции бурными общественными переменами революционной эпохи, а также схваченная русским сознанием и внедренная на собственной почве "наиболее привлекательная черта" французской традиции - массовость мемуаротворчества (с. 159).

Третья глава - своеобразная хрестоматия авторских эссе, рассказывающих о чисто теоретической постановке и обсуждении в печати 1820-1850-х годов вопроса о состоянии отечественной мемуаристики, а также о практической деятельности Пушкина, Вяземского, Тургенева, А. Я. Булгакова, Жуковского, П. А. Плетнева, И. И. Дмитриева и других литераторов и ученых пушкинского круга по побуждению современников к написанию мемуарных произведений. Как и в предыдущих главах, здесь выделена карамзинская тема - судьбы подлинника и списков рукописи "Записки о древней и новой России", а также история создания карамзинских мемуаров. Тартаковский сообщает, что подлинник "Записки", написанной по просьбе вел. кн. Екатерины Павловны в марте 1811 г., "сгинул в недрах архивов царской семьи", сам Карамзин не оставил себе копии и, по утверждению К. С. Сербиновича, уничтожил ее черновики, при жизни Александра I "никогда не заговаривал с ним о судьбе "Записки" и не рассказывал о ней доверенным лицам из своего окружения" (с. 184). Списки с "Записки" стали расходиться "не ранее начала 1836г. - до этого никакого распространения в обществе она не имела" (с. 186). Таким образом соображение Ю. М. Лотмана о призыве Пушкина к Вяземскому летом 1826 г. "сказать" о Карамзине "все" Тартаковский конкретизирует подлинными фактами событийной истории вокруг "Записки", опровергая утверждения некоторых пушкинистов, будто Пушкин благодаря содействию Вяземского уже в 1826 г. "был хорошо знаком" с "Запиской" и якобы даже использовал ее в ходе работы над сочинением "О народном воспитании" (с. 188). "Импульс, данный мемуаротворческим усилиям литераторов пушкинского круга в 1820-х годах, - заключает автор, - продолжал действовать еще примерно полтора десятилетия" (с. 251).

По мнению Тартаковского, размышлявшего о будущем источниковедения мемуаристики, "мы подходим... к целому комплексу проблем, заслуживающих специального рассмотрения в рамках уже новой, самостоятельной темы о взаимоотношении мемуаристики и историографии в XIX в." (с. 340).

Permanent link to this publication: